***

      Кастиэль ненавидит больницы. Здесь слишком много чужой концентрированной боли, которая жжется на кончиках пальцев, слишком много чужой тоски, наконец, много духа смерти, и запах этот затхлый и мерзкий, тошнотворный, как увядшие розы на кладбище. Будь его воля, он бы сюда не явился, но на все воля Божья, а ангелы должны посещать подобные места, дабы проявить милосердие.       К тому же, приказы командира не подлежат обсуждению. Аннаэль сказала, значит, он должен слушаться.       Сама Аннаэль от больницы тоже не в восторге — стоит на крыше, обхватив себя руками за плечи, смотрит вдаль и Кастиэлю вдруг кажется, что у нее на глазах блестят слезы.       — Аннаэль? — тихо зовет он.       — Нечестно, — бормочет она. — Здесь столько тех, кто умрет. Красивых… молодых… здесь даже дети. В краях Ойкумены это у них как привычка… а у некоторых почти как хобби.       — Пути Господни неисповедимы, — Кастиэль опускает глаза.       Она давно должна была привыкнуть. Она с сотворения мира видела, как умирают люди — молодые, старые, дети, младенцы, разные люди. Они созданы умирать — рождаться, жить и умирать, просто срок жизни некоторых длится чуть меньше. Для ангела каждая человеческая жизнь, даже самая долгая — мгновение. Кастиэль не понимает, почему Аннаэль жалеет их, но она жалела их всегда, даже если они того не заслуживали. Ее искренне расстроила судьба Содома и Гоморры, она почти оплакивала Ниневию и Иерихон, а логические доводы Кастиэля вроде «они сами виноваты, ибо грешны» — пропускала мимо ушей или спорила с ним.       — Неисповедимы, — фыркает она. — Посмотри на нее.       В окне напротив Кастиэль видит девушку — молодую, рыжую, чем-то удивительно похожую на Аннаэль. Она открывает окно, садится на подоконник и закрывает глаза.       — Она певица, — говорит командир.       — Она умрет через год, — говорит Кастиэль. Присматривается внимательнее и дотошно уточняет, — Или два. Но не больше. Ей остался год или два.       — Без тебя знаю, — огрызается Аннаэль. — Но она очень красиво поет. Я слышала. И она… говорит с Богом.       Кастиэль вздрагивает.       — Он отвечает ей, — шепчет Аннаэль на грани слышимости.       — Отвечает? — брови Кастиэля взлетают вверх. — Отец же… никому не отвечает.       — Но она говорит с Ним, и она уверена, что Он ее слышит, — Аннаэль упрямо кривит губы. — Даже если Он не слышит ее, она верит и это почти то же самое.       — И мы здесь, чтобы… — мягко начинает он, давая ей возможность продолжить и наконец прояснить ситуацию, сообщив, что они тут забыли.       Аннаэль делает вид, что не слышит.       — Я уже какое-то время за ней наблюдаю. У нее на руках шрамы. Она их прячет. Видишь, у нее рукава широкие? Она узнала свой диагноз и хотела уйти из жизни сама. Потом просила врачей, просила друзей — ошибитесь в диагнозе, хоть раз, хоть немного ошибитесь… но, как видишь…       — И ты наблюдаешь за ней только поэтому? — Кастиэль щурится.       — Нет, — Аннаэль качает головой. — Говорю же, она поет.       Девушка на подоконнике вдруг начинает что-то мурлыкать. Сначала это правда лишь просто мурлыканье, не песня, но постепенно ее голос становится все звонче, заполняя весь двор больницы. Кастиэль не знает эту песню (впрочем, он вообще не знает почти ни одной).       — Как ее хоть зовут? — спрашивает он.       — Кейти. Китти, — на губах Аннаэль появляется тень улыбки. — Я слышала, ее так называли.       — Раба Божья Екатерина…       — Китти! — резко перебивает его Аннаэль. Так резко, что Кастиэль даже вздрагивает.       С чего вдруг она так прониклась этой девушкой, он до сих пор не понимает и спрашивать не хочет — боится. Она и так слишком много думает о людях, и помыслы ее далеки от промыслов духовных пастырей или благих вестников. Она видит в людях не детей Божьих, не заблудших овец, не грешников, жизнью своей искупающих преступление Первородное, а… людей.       Они будто все ее друзья, думает Кастиэль. Каждый, просто потому, что он человек.       — Аннаэль, — зовет он. — Ты же понимаешь?.. — и запинается.       Что она должна понимать? Ей и так все прекрасно известно, и то, что она так много времени проводит на Земле — ее осознанный выбор.       — Я теряю веру, — вдруг говорит она, и Кастиэлю кажется, что он теряет опору. Что крыша, на которой они стоят, падает наземь. Как это — она теряет веру? Она ангел, и она теряет веру?       Это уже было однажды.       В тысяча триста сорок восьмом году в Провансе она металась между зачумленными хижинами, поднимая ладони над темными пятнами на телах и исцеляя одного за другим, выжигая чуму своей благодатью, хотя Небеса ясно дали понять, что жатва необходима для баланса.       Кастиэль должен был остановить ее тогда, но вместо этого спустился в долину, где его ждала тень.       — Ты скрываешь ее след, — проскрежетал Жнец. — Ты переписываешь свитки судеб. Это стоит дорого.       — Возьми мою энергию. Возьми часть моего векового сна. Только не дай их именам исчезнуть из списков мертвых слишком рано, — ответил он, и отдал десятилетия своей силы, чтобы Небеса увидели в этой деревне лишь пепел. Он лгал братьям, чтобы она продолжала верить.       И вот спустя почти семь столетий она теряет эту веру, потому что какая-то умирающая девушка красиво поет.       — Аннаэль… — Кастиэль осекается, не зная, что сказать.       — Отец допускает это, — командир опускает глаза. — Я не могу не верить, что Он существует, но я теряю веру в то, что Он… хочет их спасти. Что Он действительно смотрит.       — Эти люди будут блаженствовать в Раю, — не совсем уверенно говорит он.       — О да, в единственном моменте, — фыркает она. — Теряя весь огромный мир ради каких-то каруселей или рощицы. Нет, я понимаю, не все могут дожить до старости! Но иногда это так несправедливо. Даже эта девушка… Она такая хорошая и умная, и…       — И она умрет, — печально произносит Кастиэль.       — Она жива, — возражает Аннаэль. — Пока что она жива. Она неизлечима, но жива.       О нет. Только не это. Она не умеет останавливаться, а в этот раз Жнецы могут не согласиться на сделку.       — Аннаэль, — устало говорит он. — Ты уже делала это в Провансе. Ты думаешь, я забыл, чего нам это стоило?       — Я не буду ее спасать, — она закусывает губу. — Просто… хотела ее послушать. А ты…       Его нос щекочет аромат апельсинов — от нее всегда пахнет апельсинами. Прежде чем Кастиэль успевает шагнуть назад, Аннаэль берет его за руки.       — Прованс, — тихо произносит она. — Ты думал, я не заметила, как побледнело твое сияние после той осени? Думал, я верила, что Жнецы просто забыли туда заглянуть?       У Кастиэля по спине бегут мурашки. Конечно, он не думал, что она купится на то, что Жнецы забыли, но… она ни разу этого не упоминала, и он решил, что она просто приняла. Или не подумала. А она знала?       Что еще она знает?       Ему становится страшно. Отражающие серое небо глаза Аннаэль будто видят его насквозь.       — Ты же любишь…       Кастиэль замирает, как перед прыжком в ледяную воду. Если она это скажет…       — Ты же любишь людей, — завершает Аннаэль. — Тебе тоже их жалко, и я не могу передать, как благодарна за тот Прованс. И… я не буду больше тебя подставлять.       — Да, — глухо говорит он. — Люблю… людей. Наверное.       Девушка в окне больницы замолкает и закрывает окно.