...

Мог бы соврать, но я не столько хочу тебя, сколько просто ищу тепла.       Он приехал к ней в час ночи. Без звонка, без сообщения или каких-либо предупреждений – это уже давно стало обыденностью, если не их традицией. Он стоял на пороге её блока в неизменной чёрной рубашке, с закатанными рукавами и с тем выражением лица, от которого Лу когда-то хотелось то ли врезать ему, то ли зажмуриться. Сейчас она лишь открыла дверь шире, пропуская его внутрь, и ничего не спросила.       – Ты хоть предупреждай, что ли, – бросила она, закрывая дверь. – Я могла быть не одна.       – Могла, – согласился он, стягивая ботинки и аккуратно ставя их у порога. – Но ты одна.       Лу на это лишь хмыкнула, прислоняясь боком к косяку. Он прошёл на кухню, сел на стул, откинулся на спинку и закрыл глаза. Лу нагло рассматривала его: крепкие руки, сквозь которые явно проглядывались вены; как он устало потирает переносицу. Она молча достала бутылку виски и две кружки. Разлила по ним. Одну подвинула ему.       – Тяжёлый день? – спросила она, садясь напротив.       – Тяжёлая жизнь.       – Сейчас заплачу. Тебе платочек подать или жилетку?       Он приоткрыл один глаз, посмотрел на нее с выражением, которое в переводе с Жонсьеровского означало «Рид, опять ты начинаешь», и снова закрыл.       – Просто налей ещё.       – Волшебное слово?       – Налей ещё, пожалуйста. Так лучше?       – Ненамного. Но прогресс есть.       Она плеснула ему ещё виски. Он взял кружку, сделал глоток, и они снова замолчали. Слова были не нужны. Оба прекрасно понимали, зачем он здесь. Лу не собиралась копаться в его душе, устраивать сеансы психотерапии вместо того, что должно последовать дальше. У неё хватало собственных демонов, чтобы не лезть в чужие. Да и какая разница, что у него на уме? Главное – вот он здесь, на ее кухне, в этот неурочный час, и в его взгляде читается то самое, знакомое и желанное до дрожи.       – Ты вообще жрать принёс? – спросила Лу, заглядывая в пустые пакеты, которые он оставил на столешнице. – Или только свою тоску привёз?       – Тоска не калорийная. Для фигуры полезно.       – Я, между прочим, с обеда не ела. Приемы, знаешь ли. Которые стабильно ты пропускаешь. А в этот раз даже отойти от Приора ни на шаг было нельзя.       – Сама виновата. Надо было брать с собой паёк, как я учил.       – Ты меня учил? – она выгнула бровь. – Это когда ты успел, Жонсьер? В перерывах между «Рид, не забывайтесь» и «Рид, вы меня бесите»?       – В эти самые перерывы. Ты просто плохо слушала.       – Да я тебя вообще не слушаю. Я на тебя смотрю и думаю: «Какой же ты мерзкий».       – И тем не менее открываешь дверь.       – Потому что ты мерзкий, но горячий. Компенсация.       Он коротко хмыкнул, и уголок губ Марка дёрнулся. Она отвернулась, изображая полное негодование, и сделала глоток из кружки – горечь алкоголя смешалась с горечью бессилия. Лу уставилась в стену, впиваясь пальцами в хрусталь даренного бокала. Марк не догадается, как сильно ее задевает само его присутствие. Она ведь поклялась. Дала слово одиночеству и стенам, что не пустит его в стены блока. И, что хуже всего, знала: откроет снова.       Через час они лежали в её постели. Вернее, лежала она – на спине, вжимаясь лопатками в скомканные простыни, – а он нависал сверху. Но она не была пассивной, как, впрочем, и всегда. Ее бедра сами подавались навстречу каждому его толчку, ловили ритм и требовали глубже.       Её тело предавало её снова и снова – обхватывало плотно, впускало до самого конца и мычало сквозь стиснутые зубы, когда он выходил почти полностью, чтобы снова войти до упора.       Она вцепилась зубами в его плечо – иначе сорвалась бы на крик. От наслаждения, от бешенства на саму себя за это наслаждение, за то, как её тело жадно принимает каждое его движение, требует ещё и ещё. Его пальцы сжали её бёдра, приподнимая, меняя угол, и она сама обхватила его ногами, притягивая ближе, заставляя войти так глубоко, что по позвоночнику прострелило током до самого нёба. Ей хотелось больше. Быстрее. Жёстче. Хотелось стереть грань между болью и удовольствием, между ненавистью и желанием.       Всё было как всегда – хорошо. До красных полос от её же ногтей на его плечах, до синяков от его пальцев на её бёдрах, которые она завтра будет трогать в душе с отвращением и трепетом одновременно. До её влажного, сдавленного выдоха ему в рот, когда она закончила, сама вжимаясь в него до последней судороги, раньше, чем успела себе это запретить.       – Ты сегодня особенно злой, – выдохнула Лу, когда он на секунду замер, переводя дыхание. – Кого-то убил?       – Пока нет. Но планы есть. – отозвался он хрипло, не отрывая взгляда от её лица.       – Я первая в списке?       – Ты вне конкурса. Тебя я убью последней. Чтобы подольше мучилась.       – Какой ты романтик, Жонсьер. Прямо слёзы на глаза наворачиваются.       Он заткнул ее жестким поцелуем и она ответила тем же – иначе они не умели. Всегда через край: через сарказм, через грубость, через «заткнись» и «пошёл на хер». Нежность они не признавали. Нежность – это для тех, кто умеет быть уязвимым. А они оба были из породы тех, кто лучше язык себе откусит, чем скажет «мне без тебя плохо».       После лежали молча. Он на спине, глядя в потолок. Она на боку, отвернувшись к стене. Между ними – лишь полоска холодной простыни, которую никто не пытался сократить. Переспим, а потом я скажу, как тоскую по бывшей, ты же тоже?       – Ты опять думаешь о ней, – сказала Лу. Не спросила, а, скорее, констатировала. Она уже могла предугадать ход его мыслей, ведь всегда они возвращались к Летиции, стоит им переспать.       Он не ответил – продолжал смотреть в потолок. Она обратило ванимание как изменилось его дыхание – стало глубже, тяжелее. Так было всегда, стоило Лу завести тему о ней.       – А ты о своих мертвецах, – ответил он ровно. – И что теперь? Устроим вечер скорби? Свечи зажжём?       – Иди на хер, Жонсьер.       – Обязательно. Утром. А пока, с вашего разрешения, мадемуазель, лежу.       Она фыркнула, дёрнула на себя край одеяла, закуталась плотнее.       – Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? – спросила она в стену. – Ты приезжаешь ко мне в час ночи, трахаешь меня, а потом лежишь и молчишь о своей мёртвой жене. И мы делаем вид, что это нормально.       – Это нормально.       – Это пиздец.       Они замолчали и в комнате словно стало тише, а в ушах появился белый шум. Чёртова Летиция. Лу же знает, что тема о ней – табу. Но все равно, каждый раз, поднимает ее.       – Если станет совсем паршиво, мы ведь снова друг другу напишем. Или просто приедем, как я сегодня. Переспим. И всё будет хорошо. – сказал Марк глядя в стену. Голос его стал неуместно спокойным. – А потом я скажу как тоскую по бывшей. Ты же тоже?       Она швырнула в него подушкой, не глядя. Он поймал, подложил себе под голову и через минуту уже дышал ровно и глубоко – будто и не было всего этого разговора, будто можно вот так просто выключить мысли, как лампу.       – Тоже. – тихо пробурчала Лу, утыкаясь носом в подушку.       И это «тоже» было самой большой ложью за последние полгода. Потому что, когда он входил в неё, когда двигался ее мысли были грешно далеки от погибших. Она думала о том, какого чёрта он уходит на рассвете и почему она никогда не просит его остаться. И ещё – о том, как странно устроен мир: они оба используют друг друга как обезболивающее, но боль всё равно никуда не девается. Она просто прячется где‑то под кожей, ждёт своего часа, чтобы напомнить о себе в самый неподходящий момент. И мы ничего не должны никому, – мелькнуло в голове, – но почему тогда так гадко?       Она закрыла глаза и притворилась, что спит. Это было проще, чем признать, что она врёт даже самой себе. В планах на вечер напиться, чтоб усыпить свои взгляды и принципы. Так веселей будет падать ко дну.       – Давай напьёмся, – сказала Лу в темноту, поворачиваясь на другой бок лицом к нему.       – Мы уже.       – Недостаточно. Я всё ещё помню, как тебя зовут.       – Это плохо?       – Это катастрофа. Я планировала забыть твоё имя ещё полгода назад.       – И как успехи?       – Провальные. Ты как репей. Прицепился и не отдираешься.       Она встала, скидывая с себя одеяло. Накинула его рубашку – та доходила ей до середины бедра и пропахла его парфюмом – это почему‑то разозлило еще сильнее. Лу прошла на кухню за добавкой. Он вышел следом – босиком, в одних джинсах. На его голове царил творческий беспорядок, напоминая об их бурной деятельности. Он сел за стол, откидываясь на спинку стула, и провел рукой по взлохмаченным волосам.       – Ты красивая, когда злая, – сказал он.       – Я всегда злая.       – Значит, всегда красивая.       – Жонсьер, ты пьян.       – Я трезв, как стёклышко. Просто констатирую факт.       – Завали. Факты он констатирует. Тоже мне, учёный.              Они пили молча, глядя друг на друга. Неоновая лента отбрасывала неровные тени на их лица – то высвечивая резкие скулы Марка, то подчёркивая упрямый изгиб губ Лу. Где‑то за стеной сосед громко спорил с кем‑то, но они не обращали внимания. Лу машинально провела пальцем по краю кружки, оставляя влажный след. Марк проследил за этим движением, и на секунду его взгляд смягчился. Он тут же нахмурился, будто ругая себя за слабость, и сделал большой глоток. Лу усмехнулась про себя. Всё-таки не такой ты непробиваемый, как хочешь казаться. Но откуда я чувствую стыд и вину? Что-то в области сердца заболело и сжалось. Что это: страсть или жалость?       Они чокнулись кружками, допили, и Лу почувствовала, как ее потихоньку отпускает. Вот он, Марк Жонсьер, лучший дознаватель Нью‑Пари, правая рука Приора, человек, который казнил свою жену и до сих пор носит её в себе, как незаживающую рану. А она, Лу Рид, телохранитель Приора, псионик, которая не уберегла тех, кого должна была, сидит напротив. Такие разные и такие похожие тем, что не умеют говорить о том, что действительно важно. И это останется навсегда неизменно.       Утром он ушёл первым. Оделся молча, застегнул рубашку, пригладил волосы пальцами и пошёл к двери. У порога остановился, обернулся. Лу лежала, уткнувшись в подушку, и делала вид, что спит.       – Рид, – тихо позвал он.       – Мм? – промычала она, не открывая глаз.       – Я сегодня вечером заеду.       Она открыла один глаз, посмотрела на него. Весь помятый, под глазами красуются синяки хуже, чем обычно, и вчерашняя щетина украшала подбородок. Лу не могла не признать, как ему идет последнее. Но на практике вещь совершенно неудобная.       – Приезжай, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно. – Только пожрать купи. А то опять свою тоску привезёшь, а мне её есть нельзя. Я на диете.       – Чего купить?       – Овощи, масло... На свой вкус что-то.       – Понял.       Он вышел, закрывая за собой дверь. Лу перевернулась на спину, уставилась в потолок и пролежала так несколько минут, слушая, как затихает звук его шагов в коридоре. Она сжала пальцами простыню, где часами ранее лежал он.       Эта ночь ничего не меняла. Они всё так же были двумя циниками, которые тонули вместе, потому что поодиночке было еще страшнее. Но что-то между ними точно сдвинулось, пускай только на миллиметр.       Лу поднялась с кровати, глядя в зеркало. Взлохмаченные рыжие волосы разметались по плечам, а отражение смотрело на нее уставшими глазами так, как будто понимало хозяйку больше нее самой. Лу сделала себе заметку: после пьянок в зеркала не смотреть – мало ли кто как посмотрит оттуда.       – Пиздец, Рид, – сказала она тихо. – Ты влипла.       Отражение молчало. Ему тоже нечего было возразить. Оставалось только терпеливо ждать вечера. Ты же тоже.