Keldabe kiss

Путешествие через гиперпространство казалось бесконечным. За панорамным стеклом «Лезвия Бритвы» разворачивалась привычная, но от того не менее гипнотизирующая картина: потоки ртутно-голубого света сливались в монотонный туннель, по которому корабль скользил, словно игла сквозь ткань мироздания. Внутри кабины царила глубокая тишина, которую можно встретить только в пустоте между мирами, наполненная мерной вибрацией двигателей. Руби лежала в своей каюте, глядя в темный потолок. Холод металла просачивался сквозь тонкий матрас, заставляя кутаться в одеяло, но сон не шел. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вспыхивало багровое пламя Неварро. Она всё еще чувствовала тот толчок, ту оглушительную, горячую волну воздуха от взрыва и секундой позже тяжелую, непоколебимую тяжесть бескара, когда Мандо накрыл её собой, вжимая в пыльный грунт. Он не раздумывал. Для него защитить её было таким же естественным рефлексом, как дышать или проверять уровень заряда в бластере. Но именно эта естественность пугала её больше всего. Руби сама была наемницей и знала правила игры. В их мире каждый сам за себя, а привязанность — это роскошь, которую не покрывает ни один гонорар. Она привыкла к расчетливым партнерам и временным союзам, но Дин...  «Зачем ты это сделал?» — хотелось спросить ей тогда, когда пыль еще не осела на его шлеме. За последние месяцы их случайный союз превратился в нечто, не поддающееся классификации. Сначала это была просто совместная работа, её знание локальных языков Внешнего Кольца в обмен на его защиту. Но потом были холодные ночи на ледяных лунах, дележка последнего пайка и тихие часы, проведенные за починкой оборудования. Руби начала замечать нюансы в его движениях, понимала его молчание лучше, чем речи других мужчин. Она видела в нем человека, который отчаянно нуждался в тепле, даже если сам в этом никогда бы не признался. Ей так отчаянно, до дрожи в пальцах, хотелось заглянуть под его броню и не только под металл бескара, но и под те невидимые щиты, которыми он окружил свое сердце. Ей хотелось узнать, улыбается ли он, когда Грогу делает что-то забавное, или как выглядит его лицо в предрассветных сумерках. Но уважение к его вере, к его суровому и жертвенному Пути было для нее незыблемым законом. Она ценила его выбор выше собственного любопытства и не смела перейти эту тонкую, призрачную границу.  Не в силах больше бороться с бессонницей, девушка откинула одеяло. Босые ноги коснулись ледяного пола, и она невольно вздрогнула, чувствуя, как холод мгновенно пробирает до костей. Быстро зашнуровав ботинки и накинув куртку на плечи, тихо, стараясь не скрипеть ступенями, она спустилась по лестнице в основной отсек.  Воздух здесь был тяжелым и плотным. У стены мерно покачивалась колыбель Грогу. Малыш спал, посапывая и прижимая к себе серебристый шарик от рычага управления. Руби невольно улыбнулась. Это маленькое существо было единственным, кто в железной утробе «Бритвы» не пытался казаться сильнее, чем он есть. Дин сидел в центре отсека на ящике с боеприпасами. Перед ним на верстаке лежали части доспеха. В тусклом желтоватом свете лампы бескар выглядел мрачным, не давал привычного блеска, а словно поглощал свет, превращая его в глухие серые тени. Руби задержала взгляд на плече Мандалорца, наплечник был изуродован глубокой, рваной бороздой от осколка детонатора.  «Ты накрыл меня собой, не задумываясь» — подумала, чувствуя странную тянущую боль в груди. Воин не шелохнулся, когда подошла девушка. Он продолжал методично протирать пластину ветошью, его движения были точными и скупыми. Но Руби знала, что он почувствовал её еще на первой ступеньке лестницы.  Наемница остановилась в паре шагов, не решаясь нарушить сакральный ритуал чистки брони. В этом свете он казался древним божеством войны, отлитым из стали, холодным и неприступным. Но Руби видела, как подрагивали его пальцы, когда он касался поврежденного плеча. Она знала, что за этой сталью скрывается такая же усталость, какая гнала сон от неё самой. — Тебе стоит отдохнуть, — не оборачиваясь, произнес Дин. Его голос, искаженный вокодером, прозвучал тише обычного, почти сливаясь с рокотом корабля. — Тебе тоже, — мягко ответила Руби. Она подошла ближе, рассматривая его безликий, застывший в холодном серебре шлема профиль. В этом ракурсе Т-образный визор казался бесконечной бездной. — Опять латаешь себя в одиночку? — спросила она, кивнув на разобранные детали. Руби потянулась к изуродованой пластине на плече, но Джарин перехватил её запястье на полпути. Пальцы в грубой кожаной перчатке, крепко сжали её руку.  — Я сам, — отрезал он.  В этом коротком жесте была вся правда об их отношениях. Она привыкла к суровому быту. А для мандалорца броня была как вторая кожа. Пустить кого-то к своей броне для него означало стать беззащитным, почти нагим.  — Ты не дотягиваешься, — мягко, но настойчиво сказала она, глядя прямо в черное стекло визора.  Она пыталась разглядеть хоть какой-то проблеск жизни. Там, за холодным черным стеклом, на нее смотрели в ответ глаза, которые она так давно и отчаянно пыталась себе представить. Какого они цвета? Темные, как бездна за панорамным стеклом, или теплые, как свет этой кабины? Девушка сделала глубокий вдох, не пытаясь высвободить руку, и позволила тишине подчеркнуть очевидное: он был ранен, он был измотан, и он больше не был один на этом корабле. — Сам не сможешь правильно затянуть фиксирующие ремни одной рукой, не сорвав повязку. Хватит воевать со мной. Здесь нет врагов. Ты ведь... ты ведь знаешь... Дин продолжал удерживать её запястье еще несколько секунд. В вокодере послышался резкий, сухой звук, он словно собирался что-то возразить, но слова застряли в горле. Давление исчезло, и его рука тяжело, почти безжизненно опустилась на колено, оставив после себя ощущение томительного холода.  Это было немое отступление, вырванное из него тем самым необъяснимым чувством, которому он сам боялся дать имя. Ведь дать имя — значило признать власть этого чувства над собой. А это означало бы конец его привычного, идеально выстроенного одинокого мира. Руби осторожно подошла ближе и расстегнула тугие ремни. Бережно, словно хрупкую реликвию, она сняла наплечник, тяжелая пластина легла на верстак с глухим металлическим звоном. Девушка взяла антисептик и чистую вату и осторожно отогнула край прожженной ткани на его плече, обнажая покрасневшую, сожженную кожу. Его кожу. Она замерла, глядя на рваный край ожога, не решаясь нарушить границу. Руби видела сотни ран, но эта казалась ей чем-то сакральным, тайной, которую ей доверили против всех правил. — Я просто помогу, — голос сорвался, превратившись в едва слышный, нежный шелест. Она медленно поднесла пропитанную лекарством марлю к плечу. Когда влажная ткань впервые коснулась его плоти, пальцы девушки невольно дрогнули. Она ощутила исходящий от него жар, это лихорадочное тепло, которое привыкло отдавать энергию только броне.  Дин сидел неподвижно, застыв каменным изваянием, но внутри него бушевал пожар, который не могла охладить ни одна система жизнеобеспечения. Он наблюдал за каждым движением наемницы. Он видел, как прядь её волос выбилась из сонной прически и теперь подрагивала в ритме её дыхания. Как сосредоточенно сузились её глаза, когда она пыталась предельно осторожно обработать рану. «Она не боится меня», — пронеслась в его голове ошеломляющая мысль. Ему хотелось отстраниться, чтобы не осквернять её чистоту своим запахом пота и гари, и в то же время он мечтал, чтобы это мгновение длилось вечно. Когда её теплая ладонь мягко легла на его обнаженное плечо, чтобы окончательно зафиксировать повязку, самоконтроль дал трещину. Мужчина издал приглушенный звук, не то стон подавленной боли, не то резкий, судорожный выдох облегчения, который вокодер превратил в хриплый рокот. Его рука в перчатке медленно поднялась и накрыла её ладонь, сильнее прижимая пальцы Руби к своей ране. Дин замер, закрыв глаза под маской. Он пытался осознать этот контраст, лихорадочно соображая:  «Этот невыносимый жар идет от воспаленного ожога или от её прикосновения?» Он ощущал пульсацию её жизни под своими пальцами, так близко, и это было самым интимным опытом за всю его жизнь. Девушка замерла, пораженная его действиями. Годы сурового обучения, железные заповеди Кодекса, въевшаяся в кости привычка быть невидимым и неуязвимым — всё это рассыпалось в прах перед простой, бесхитростной человеческой заботой. Воин привык считать, что любая привязанность это брешь в доспехах. Что тот, кто становится тебе дорог, превращается в твою самую большую слабость, в ахиллесову пяту, по которой обязательно ударит враг. Но сейчас, в этой густой тишине отсека, он вдруг почувствовал нечто прямо противоположное. Присутствие девушки не делало его слабее. Оно заполняло ту пустоту, которую он так долго принимал за силу. Оно делало его... целым. Хватка медленно ослабла. Дин не произнес ни звука, но то, как бережно его пальцы соскользнули с её руки, было красноречивее любого признания. Руби не нужно было видеть его лицо или слышать голос, чтобы почувствовать ту невидимую внутреннюю капитуляцию, которую он только что совершил. Стараясь не спугнуть хрупкое мгновение, она потянулась к верстаку и взяла спинную пластину. Металл был тяжелым и холодным, он словно хранил в себе ледяное безмолвие далеких звезд, из которых был когда-то рожден.  — Повернись ко мне, — попросила она. — Нужно проверить крепления. Он подчинился беспрекословно, медленно развернувшись к ней всем корпусом. Руби осторожно, стараясь не задеть свежую повязку, приложила металл к его спине. Раздался характерный, глухой щелчок, когда магнитные захваты и скрытые пазы вошли в зацепление. Она тщательно проверила каждый стык, разглаживая ремни, чтобы броня сидела идеально, не сковывая движений. Закончив, снова потянулась к верстаку, чтобы взять наплечную пластину. Дин наблюдал за ней не отрываясь ни на секунду. Он ловил каждое мимолетное движение её рук, её сосредоточенный, серьезный взгляд и то, как она, неосознанно закусив губу, пыталась разобраться в сложной гидравлике и хитросплетениях креплений его доспеха. Он чувствовал каждое её касание кончиками пальцев к своей коже там, где бескар еще не успел закрыть его тело. Эти прикосновения были невесомыми. Это была настоящая сладкая пытка: находиться так близко, ощущать её заботу и знать, что прямо сейчас, под её пальцами, он перестает быть просто оружием.  Дин посмотрел на её губы, которые находились всего в паре сантиметров от его маски. Он никогда в жизни не хотел чего-то так сильно, как сейчас, просто сорвать металл и почувствовать её прикосновение на своем лице. Руби опустилась на ящик совсем рядом. Между ними почти не осталось расстояния. — Приподними руку, — тихо попросила она. — Осталась последняя пряжка. Дин послушно выполнил просьбу. Наемница сосредоточенно потянула кожаный ремешок, затягивая его на креплении под наплечником. Раздался финальный, уверенный щелчок — доспех снова стал единым целым, безупречным монолитом из бескара. Она задержала ладонь на холодном металле на мгновение дольше, чем требовалось, а затем, наконец, отстранилась. На её губах заиграла легкая, усталая, но искренняя улыбка. Она посмотрела прямо в безмолвный Т-образный визор, любуясь плодами своих трудов. Воин снова выглядел неуязвимым. — Как новый, — прошептала она, а затем голос стал чуть серьезнее. — И... спасибо тебе. За то, что закрыл меня там, на Неварро. Если бы не ты... Она не закончила фразу, как вдруг он подался вперед. Мандалорец окончательно сокрушил границы, которые сам же выстраивал долгие годы. Дин двигался нерешительно, словно давая ей последнюю возможность отстраниться, но Руби замерла, задержав дыхание и ожидая чего угодно. В голове вихрем проносились догадки, сердце колотилось о ребра, но она не шелохнулась. Его холодный шлем, благоговейно коснулся её лба. Keldabe kiss. Для Дина это был предельный акт близости, дозволенный Кодексом. По телу девушки пробежала волна осознания. В этот миг Джарин отдавал ей всё, что не умел облечь в слова. В своих мыслях он уже давно снял шлем и позволил ей увидеть то, что скрывала маска. Он представлял, как его кожа касается её кожи, как он наконец-то делает вдох, не очищенный фильтрами систем жизнеобеспечения. — Руби, — его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — В моем народе говорят: «Ni su'cuyi, gar cuun shi». Это значит — я выжил, потому что мы были вместе. Дин медленно, с запредельной осторожностью, протянул к ней руки. Тяжелая ладонь легла на её щеку. Она чувствовала холод защитных пластин и одновременно с этим, едва заметную, человеческую дрожь его пальцев.  — Я не умею говорить красиво, потому... Хочу сказать, что ты стала... частью моего Пути. Моим направлением. Куда бы я ни летел, я всегда буду искать твой след в звездах. Поставить её в один ряд со своей верой и безопасностью Грогу означало высшую степень принадлежности. Его мысли были кристально ясными, он больше не хотел быть один в холодной пустоте космоса. Если Путь вел его через огонь, он хотел знать, что в конце каждого дня его ждет этот свет, этот запах и эти руки, которые умеют исцелять не только броню, но и его самого.  Руби слушала его, чувствуя, как от нагрудника исходит жар. Она накрыла его руку на своей щеке своей ладонью, прижимая её крепче. — Тогда мой путь — это ты, Дин, — прошептала она, чувствуя лбом холод бескара. — Не важно, куда ведет эта дорога. Я нашла свой дом здесь, на этом корабле, рядом с тобой... Дин издал звук, похожий на судорожный выдох и они замерли в этом странном, стальном объятии.  «Ты больше не один», — думала Руби, переплетая свои пальцы с его. Грогу в колыбели заворочался. Он открыл глаза, уставившись на них своим мудрым, всезнающим взглядом. Малыш не издал ни звука, лишь тихонько мурлыкнул и снова сжал в кулачке шарик, словно одобряя то, что видел. Его присутствие окончательно смыло остатки напряжения. Воин едва заметно наклонил голову в сторону колыбели, а затем снова вернул всё внимание наемнице. — Нам пора выходить. Словно по команде, корабль вздрогнул. Звездные линии за окном начали замедляться, сжиматься, пока не превратились в яркие, неподвижные точки на черном бархате космоса.  «Лезвие Бритвы» вышла из гиперпространства. Свет далекой белой звезды ворвался в кабину, заливая всё вокруг стерильным, чистым сиянием. Он играл на безупречных поверхностях бескара, заставляя доспех Дина сиять, как никогда прежде.