Пролог

Сознание возвращается толчками — как будто кто-то бьёт током в такт чужому сердцебиению. Первое, что он чувствует — тяжесть. Не та, к которой привык. Не броня, не усталость после ритуала. Другая. Мягкая, тёплая, давящая на грудь. Вторая. Третья — где-то в животе. Четвёртая — в голове. Чужие воспоминания пульсируют под черепом, как свежие шрамы. Он открывает глаза. Потолок. Белый. С лепниной. Дорогой. Не его. Он пытается сесть — и замирает. Что-то мешает. Что-то тяжёлое и живое на груди. Он медленно, почти с ужасом, опускает взгляд. Ребёнок. Маленький. Полгода, может даже и меньше. Тёмные кудряшки, пухлые губы, слюни на подбородке. Спит. Сопит. Пальцы, крошечные, сжимают край его — её — ночной рубашки. Его рубашки. Нет. Не его. Он поднимает руку, чтобы отодвинуть младенца — и замирает снова. Рука не его. Тонкая. Смуглая. С аккуратным маникюром. Без острых, как бритва когтей. Женская рука. Его — уже не его — дыхание перехватывает. Он резко садится, почти скидывая ребёнка. Тот не просыпается. Только кряхтит и перекатывается на бок. Слишком доверчивый. Слишком живой. Слишком... Слишком чужой. — Мама? Ты чего? Голос. Детский. Сонный. Он поворачивает голову — слишком резко, шея не слушается, длинные волосы падают на лицо. В дверях стоит девочка. Лет одиннадцать. В нежно-розовой сорочке чуть ниже колена. Она смотрит на него с неким.. недоверием? Нет. Тревогой? Да. — Ты в порядке? Ты какая-то странная. Ещё больше, чем вчера. Он хочет сказать: «Я не твоя мать». Или: «Уйди». Или просто заорать в непонимании. Вместо этого из горла вырывается: — Всё хорошо, милая. Иди завтракать. Голос. Не его. Высокий. С лёгкой хрипотцой. Тёплый. Чужой. Девочка хмурится, но уходит. Он слышит её шаги — быстрые, уверенные. Свои в этом доме. А он — нет. Он смотрит на свою новую руку: На маникюр, на тонкое запястье, на аккуратные длинные пальчики, на одном из которых блестит маленькое обручальное колечко. Взгляд метнулся на ребёнка, который спит рядом, абсолютно беззащитный. Это опровергло все его ожидания. Это хуже, чем ад. В аду он знал правила. Здесь — никаких. Внизу хлопает дверь. Тяжёлые мужские шаги. Он слышит их отовсюду — как будто пол под ним вибрирует. — Доброе утро, любимая. Голос. Низкий. Бархатный. Чужой. И одновременно — такой знакомый, что сводит скулы. Он помнит этот голос. Голос с той стороны. Когда они стояли по разные стороны, разделяемые "Мощью Лилит" Муж. С разноцветными глазами. Он сжимает пальцы в кулак. Маникюр царапает ладонь. Ребёнок рядом вздрагивает во сне. Девочка зовёт из кухни: «Мама, где ложки?» А он сидит в чужой постели, в чужом теле, с чужими детьми и мужем, который когда-то пытался его убить. Да что там его, весь ад и рай к чертям собачьим собирался снести. Хотелось развернутся и уйти, но сзади лишь холодная стена с темно-зелеными обоями. Хотелось кричать, но вместо крика губы растянулись в заботливой улыбке. Что за чертовщина здесь происходит, он не на это подписывался. Снизу послышалось копошение, а затем громкий девичий голос повторил, сказанное пять минут назад: - Мам! А куда ты сложила ложки? Он (она?) не спеша встал с кровати, которая жалостно скрипнула. С этим надо разобраться. С перемещение именно в это измерение. Со внезапной сменой пола какой абсурд! А главное, с чужими детьми. Потому что пособие для идеальной мамы ещё не написали. А он всегда любил учиться с нуля.