Я (за) тебя боюсь

Той ночью Джоэла, наконец, вырубило блаженно и глубоко, тяжелым, беспробудным сном, и он был искренне благодарен своему телу за это. После Сары… после ее смерти у него на несколько месяцев функция «нормально спать» отрубилась нахуй. Он спал урывками, когда организм был уже настолько вымотан, что сам забирал свое, но и тогда сон приходил неглубокий, нервный, а уж если получалось не «прикорнуть где пришлось на сорок минут, привалившись виском к какому-то ящику», а «лечь в подобие кровати с возможностью заснуть на нормальные восемь часов»… это было еще хуже. Потому что тогда, в этой тьме, в этом покое, когда никуда не нужно идти, ничего не нужно таскать, поднимать, убивать, стрелять, защищать, разведывать, искать, находить, добывать — вот тогда в голове тяжелым, злым осиным гулом, звуком мотора его родного пикапа, когда он в последний раз его вёл, гулом собственной крови, когда он вдавливал ладони в хлипкую грудную клетку своего ребенка, а потом качался с ней на руках и выл… начинали гудеть мысли. Ничего определенного, на самом деле. Никаких там «это моя вина» — не был Джоэл виноват, в том и беда. Его немного кусало этим: это он привел ее к блокпосту, это он выбрал тот путь, если бы он принял другие решения, если бы просто свернул не туда, если бы быстрее работал руками, если бы успел дернуться и прикрыть… Но в основном его терзала просто… Сара. Сара. Сара. Девочка. Солнышко. Лапочка его. Сара. Бледная кожа, тонкие руки. Сара. Россыпь веснушек на лице, когда наступало лето. Сара. Выглядела как чахлый цветок, а на самом деле гоняла в футбол лучше пацанов и была агрессивным нападающим. Сара. Тонкие, светлые волосы. Сара. Вес ее маленького тела в его руках, когда он нес ее, спящую, в постель. Сара. Пижама с динозаврами. Сара. Он сам эту пижаму выбирал. Сара. Прижать, обнять, зарыться лицом в этот нежный детский запах, сгрести, закрыть руками от этого ёбаного мира… …уже некого закрывать и защищать. Как тут, блять, уснёшь. Но в ту ночь Джоэлов организм над ним словно решил сжалиться, и его вырубило глубоко и крепко. Не то чтобы прям «сладко спал и хорошо восстанавливался» — посмотрел бы Джоэл сейчас на авторов этих вот wellness-советов, которые и до кордицепса были оторваны от жизни, а сейчас, наверное, вообще в ахуе — скорее, спал тяжело, будто плитой придавили… И недолго. Ну разумеется, блять, как будто мир бывает справедливым и правильным, сука. Его разбудил звук частого, хриплого дыхания и чего-то невнятного, похожего на мычание, а Джоэл в последнее время очень нервно реагировал на все звуки человеческого организма, мало-мальски напоминающие зараженных, так что проснулся резко, щелчком, рывком потянулся за винтовкой у кровати, успел ощутить под ладонью ее приклад… и вздрогнул, окончательно просыпаясь. Опасности не было. Это Томми. Томми спал на соседней кровати. Они остановились в чьем-то брошенном доме. По нему уже успели пройтись мародёры, полезного почти ничего не осталось (хотя Джоэл все равно все облазил просто на всякий случай и надыбал пару инструментов и даже крем для бритья для Томми), но зато они в кои-то веки спали прямо на настоящей кровати с настоящими одеялами и подушками — с дивана притащили. Роскошь по нынешним временам. И вот Томми так метался на соседней койке, что свою подушку даже столкнул. Мычал, дергался, туда, сюда, будто во тьме сна показывали то, что он не хотел видеть никогда, а бессознательное прицепило к векам полоски скотча. Джоэл сел на кровати с тяжелым вздохом, слушая, как шуршит одежда в тишине. Осторожно отставил обратно винтовку. Губы чуть разомкнулись, готовые выдохнуть привычное «братишка…», рука потянулась к плечу Томми под одеялом, но он остановился. Дать доспать? Сон с кошмарами лучше, чем вообще не спать, вдруг потом не заснет снова? С другой стороны, будто им мало имеющихся кошмаров наяву, чтоб еще и во сне на них любоваться. — Джоэл! — невнятно промычал сквозь сон Томми. — Не… нет… н… Чёрт, ему что — его безвременная кончина снится?.. Уже без мыслей Джоэл встряхнул его за плечо, вырывая из сновидения, тяжело опустился на край его постели, надеясь, что так до него внятней дойдет: с ним все хорошо, не о чем волноваться, он здесь, и если кто придет по его душу — Джоэл еще поборется. Томми резко дернулся — и открыл глаза, часто дыша, еще вздрагивая. На открытой груди и щеках блестел пот. — Дж… — Тихо, — вполголоса заговорил Джоэл, позволяя своему голосу наполнить темноту. Тяжелая ладонь заскользила по спине, по затылку Томми снова и снова, крепкая и сильная, реальная, тяжелая. Он подтянул братишку к себе ближе, заставляя прижаться к себе плечом. — Тихо, малыш. Я держу. Ты здесь. Я здесь. Все окей. Дыши, мелкий. Томми почему-то все не желал успокаиваться. Такой дурной сон? Джоэл услышал его тяжелый, долгий, рваный вздох в темноте, увидел, как он трет лицо, веки, услышал шорох щетины под ладонями. Плечо под его пальцами не расслаблялось, Джоэл чувствовал натянутые мышцы. — Томми? Все ок? — Да… да, — пробормотал он сипло, все еще растирая виски и лоб. — Прости. Разбудил? — Ерунда. — Ты несколько месяцев едва спал, а тут вырубился… и я. Прости. Джоэл покачал головой — не о чем беспокоиться, мол — и продолжал гладить его загривок тяжелой ладонью. Томми медленно опустил руки на колени и поднял взгляд. В полутьме Джоэл видел его лицо — тоньше, живее, чем у него самого, будто Джоэла лепили из техасской земли, а Томми — из неба с одинокой звездой. Видел, как блестят темные глаза. Слышал, как выравнивается его дыхание. Еще, еще… вот вздохнул совсем глубоко — и плечо под его рукой, наконец, обмякло. — Дурной сон. — Я уж понял. Томми и в детстве, бывало, снились дурные сны. Тогда Джоэл тоже будил, прижимал к себе, гладил по голове, когда были совсем мелкие — мог обнять. Потом обнимать стало как-то неловко… но сейчас — тянуло. Крепко, сильно. Чтобы перестал дрожать даже внутри, чтобы понял, что есть сны — а есть реальность, и в реальности он его держит. — Что снилось? — Да так. Хуйня всякая. — Ты меня звал. — А… — Томми пожал плечами. — Я не помню. Что-то мерзкое и с грибами. В общем, реализм. Джоэл хмыкнул, но внутри потяжелело. Врет. Не хочет отвечать. Что ж там было-то?.. Ладно. Не хочет — не надо, не его дело, не его голова. Все равно ведь предположить можно. — Эй, — он тяжело, крепко положил ладонь на его плечо, теперь не успокаивающим поглаживанием, а силой, собирая Томми в свою руку. — Слушай, малыш. Я тут. Не денусь никуда. Обещать, что меня не убьют — не буду: могут. Но сначала я им тоже скажу пару ласковых и буду сильно возражать. Понял? Томми улыбнулся, совсем бледно, но лицо его чуть будто бы оживилось. Внутри у Джоэла разлилось облегченное тепло. — Ну вот. И, слушай… кошмары — это окей. Это не предсказание будущего, ничего такого, это просто хуйня из твоего мозга. Снится, что кто-то умер — значит, боишься за него, и все. Никакой мистики. Мне тоже кошмары снятся. Плечи у Томми физически обмякли, будто вытащили металлический штырь из грудины, и резко стало видно, насколько он младше него, худее, хлипче… Очертились сильнее влажные от испарины ключицы под светом из окна, когда Томми рвано, резко вздохнул и низко опустил голову. — Да… ты прав. Мы же братья. За кого нам еще бояться. Не зная, что еще сказать, Джоэл похлопал его по плечу, надеясь, что по жесту да по взгляду Томми поймет больше, чем он сумеет сказать словами, и завалился обратно на свою койку — может, удастся еще немного поспать. Темнота вновь привычно загудела одним именем. Ага. Хуй там, видимо. Чтобы не слушать мысли, стал слушать дыхание Томми за спиной. Глубокое. Слишком ровное и глубокое — значит, точно не спит. Сейчас что-то спросит. Всегда спрашивал, с детства у них это было: разговоры с кроватей в темноте. — Джоэл? Вот, говорил же. — Да, малыш? Долгая пауза. — Ты же… — Что? — Нет, ничего. Извини. Спи. Томми зарылся в подушку лицом и сильнее сдавил ее руками. Нужно было поспать еще хоть чуть-чуть, до рассвета часа так четыре — точно. Поспать и надеяться, что ему не приснится снова, как Джоэл вышибает мозги зараженному ребенку из дробовика.