Глава первая и единственная.

      Эрен всегда был рядом с ней. В основном это была заслуга Микасы, ведь он постоянно старался куда-то убежать, а она догоняла. «Разведкорпус? Конечно. Вылазка за стены в теле титана? Без проблем. Марлийская империя? Вопросов нет. Я пойду за тобой». И она шла. Молча шла по тропе, протоптанной этим мальчишкой. Шла, теряя друзей; наблюдая, как друзья теряют друзей. Они теряли кого-то на протяжении всего пути. А в конечном итоге они потеряли всех и всё. Эрен оставил им лишь крупицы того, что́ они могут любить и ради чего́ могут жить. А вот ненависти, горя и обиды он оставил им целые горы.       Правильнее было сказать, что это Микаса всегда была рядом с Эреном, а не он с ней. Но после его смерти они поменялись ролями. Микасе казалось, что Эрен жив. Что он где-то тут, на острове. Живёт, наблюдает за ними. За каждым из них. Наверняка остальным тоже так казалось. Нет-нет, да увидишь вдруг его глаза на лице прохожего. Или спутаешь молодое дерево с его фигурой. Или услышишь его голос в шумной компании. Бросаешь всё, начинаешь пугливо высматривать фигуру Йегера. А потом осознаёшь, что тебе опять показалось. В который раз уже? То ли в сотый, то ли в тысячный.       Микаса в такие моменты чувствовала себя сумасшедшей. Да что там, ей порой хотелось уже наконец сойти с ума и унестись в мир иной, прекрасно зная, что даже там они не встретятся. Эрена нигде нет. Нигде, кроме их мыслей, снов и ночных кошмаров. -Всё хорошо. Слышишь, Микаса? Всё хорошо.       Жан обнимал её, позволяя не тратить силы на то, чтобы скрыть всхлипы и слёзы. Микаса опять плакала во сне.       В большинстве случаев она даже не помнила сновидений, заставляющих её рыдать. Просто спала, а потом просыпалась от объятий мужа и ощущения, что лицо сырое. Жан относился к этому с пониманием, хоть ему и было страшно. Он боялся за Микасу, за её рассудок, за её судьбу и судьбу их детей. Боялся, что Эрен каким-нибудь ужасным образом вернётся, чтобы вновь разрушить их жизни. Хотя последнее, похоже, всё-таки сбывалось. Йегер мешал им спокойно жить, являясь в виде кажущихся образов, назойливых размышлений, жутких воспоминаний. Его смерть и всё то, что он натворил, легло на их души несмываемым проклятием, которые они вынуждены будут унести с собою в могилы.       Это проклятие лежало не только на его бывших соратниках. Под его действие попали все те, кто каким-либо образом взаимодействовал с Эреном Йегером. А это было преимущественное большинство жителей острова. Даже Габи, Фалько и Онянкопон иногда жаловались на появляющуюся в их сновидениях темноволосую фигуру. К ним Эрен приходил в том виде, в котором они его застали, когда тот был жив. Члены Разведкорпуса чаще всего видели его в образе неопытного амбициозного юноши, только пришедшего в их ряды. А Армин и Микаса... Они могли увидеть образ маленького Эрена. Могли увидеть его в зелёном плаще члена Разведкорпуса. Усатый Эрен, Эрен-кадет, Эрен в теле титана, Эрен на УПМ, длинноволосый Эрен, Эрен на костылях... Они делились между собой переживаниями и мыслями по поводу того, какую версию Йегера им выдало измученное подсознание на этот раз. Но о самом главном и самом страшном из своих видений Микаса не говорила никому и никогда.        Первые несколько недель после завершения Гула земли это видение стояло у неё перед глазами так ярко, что иногда она не могла самостоятельно передвигаться. Кому-нибудь приходилось брать Микасу под локоть и осторожно вести, придерживая на случай, если у девушки подкосятся ноги. А ведь они иногда подкашивались, и она падала на землю, не способная ни двигаться, ни говорить. Былая сила и невероятная ловкость покидали её, а всё тело сковывал паралич, когда ужасный образ захватывал разум Микасы. И так почти месяц, каждый день, каждый час, каждую секунду.       Образ, который её мучал – это момент, когда окончательно надломилась её жизнь, если можно назвать жизнью череду всех произошедших с её рождения событий. Момент, от которого не стало легче, как все ожидали. Момент, когда мечта Микасы смешалась с её главным страхом. Мечта поцеловать Эрена и страх его смерти.       До тринадцати лет Микаса считала поцелуи чем-то пугающим, неправильным, запретным, тогда как её сверстницы уже вовсю практиковались на городских мальчишках. Возможно, это сказались на ней воспоминания об убитых родителях. При виде или обсуждении поцелуев она вспоминала, как целовались родители, а затем в голове неминуемо всплывала либо сцена их смерти, либо её осознание.       С четырнадцати лет она начала испытывать интерес к поцелуям. Гормональные изменения и половое развитие организма были сильнее подсознательных страхов. Микаса начала сомневаться: «А вдруг это не так ужасно и страшно, как я думала?».       С пятнадцати лет поцелуй с Эреном стал её мечтой. Из случайно подслушанных женских разговоров она узнала, что большинство девушек «тренируются» на случайных парнях, чтобы поцелуй с любимым человеком был идеальным и незабываемым для них обоих. Этого Микаса не могла понять, как и многого другого из жизни сверстниц. Она точно знала, что её первый поцелуй должен принадлежать Эрену Йегеру, и больше никому. Пусть он будет ужасным, пусть будет неумелым, пусть будет постыдным, пусть. Главное – чтобы с Эреном. А остальное не имеет никакого значения.       У неё было много возможностей исполнить мечту. Она ведь всегда держалась с ним рядом. Всегда рвалась защищать его, никогда не задумываясь о возможных последствиях. Исполняла все его просьбы; делала всё, что он говорит. Глядя со стороны, можно было бы подумать, что преданности в ней больше, чем любви. Как у собаки к хозяину, а не как у человека к человеку. Наверное, именно поэтому у них ничего не сложилось. Люди хотят быть наравне со своими партнёрами. Нормальные люди.       Возможностей было много. Было много шансов. Но Микаса не использовала ни один из них, то чего-то боясь, то ожидая более удобного момента. Дождалась, ничего не сказать. Быть может, поцелуй она его раньше, он бы не решился на геноцид. Быть может... Но нет. Уже не может. Теперь не может. Больше не может.       Их поцелуй, наверное, длился меньше секунды. Микаса знала, что это последний шанс, и не могла его упустить. Целуя, она почувствовала так много всего одновременно: облегчение, падение камня с души, горечь на языке, солёные капли на веках, ненависть к себе, ненависть к Эрену, сожаление, разрушение внутреннего и внешнего мира. А главное – она почувствовала его губы на своих губах. «Так вот, каково это – целоваться», - пронеслось в её голове. В следующий миг её лицо покрылось красными каплями. Казалось, кровь прожигает ей кожу, проникает вовнутрь. И Микаса почти поддалась искушению прервать и свою жизнь тоже, но отвлеклась, чтобы поймать летящую голову, которую только что целовала.       Вспоминая сейчас истории девчонок из Сигансины, соревновавшихся в оригинальности любовных историй, Микаса могла бы похвастаться: ни у кого не было такой истории, как у неё. Но Микаса предпочла бы, чтобы это навечно стёрлось из её памяти. Поцеловать сводного брата, которого любила всю жизнь и любишь до сих пор, одновременно с этим отсекая ему голову... Да, она определённо хотела вынуть это воспоминание из своей черепной коробки. Но одновременно с этим она боялась однажды проснуться и почувствовать, что она отпустила Эрена, что Эрен отпустил её. Хотела забыть и боялась забыть.       А между тем Эрен нагло лез в её личную жизнь. Приходил в виде ночных кошмаров, например. И ведь не докажешь, что это именно он – Микаса ведь не могла вспомнить, что́ ей снилось. Но она точно знала, что это был он. Кроме него, никто не мог заставить её заплакать. Ни дети, ни друзья, ни даже воспоминания о родителях. Только Эрен Йегер.       Эрен приходил к ней в виде неожиданных воспоминаний. Сидишь себе, играешь с детьми или готовишь ужин, смотришь в небо или идёшь по улице, и тут бах! - в голове всплывает образ улыбающегося мальчика, с интересом рассматривающего иллюстрации в книжке. Этот мальчик мечтает о свободе. Знал бы он, что эта мечта так никогда и не сбудется. Вряд ли Эрен свободен сейчас. Вряд ли смерть избавила его хоть от одной оковы. Вряд ли, обретя свободу, он приходил бы к каждому из них, принимая всевозможные облики.       Говоря о поцелуях... Жан целовал её. Целовал не так часто, как хотел, ибо боялся вызвать у жены новые кошмары. Целовал аккуратно, нежно, с любовью и желанием защитить. Она могла ощутить его губы – сухие, сжатые, местами обкусанные и шелушащиеся. Но каждый раз, когда Жан её целовал, она ощущала на своих губах губы Эрена. Она не помнила в подробностях, какими они были, ведь их поцелуй был слишком быстрым, чтобы успеть отметить детали. Помнила лишь, что они ещё были тёплыми. А потом навсегда похолоднели. Эрен умер, исчез, но продолжал целовать её через тело бывшего соратника. И самое глупое – Микаса не могла рассказать Жану об этом. Не могла подать виду, что что-то не так. А Эрен всё мог. Мог приходить к ней, мог наблюдать за ней, мог её целовать. Он умер и лежал в холодной земле, Микаса сама его похоронила. Все обитатели острова были живы и вольны делать, что в голову взбредёт. А Эрен был мёртв и не имел возможности даже пошевелиться. Но пока что складывалось впечатление, будто они все – лишь марионетки в его руках. В руках Эрена Йегера, который умер, но почему-то оставался жив.       Жан не знал, является ли их с Микасой поцелуй первым для неё. Она никому не рассказала о том, как поцеловала Эрена, рассекая его плоть собственным клинком. Даже Армину. Никто не знал. И Жан не знал. Жан вообще много чего не знал. Никогда не узнает. Разговоров в их с Микасой жизни было мало. А на эту тему тем более. И не стоит их винить или удивляться. Он – мужчина, и делиться с миром всем, что тревожит, было не в его природе. Она – женщина, прошедшая столько всего, что задеть одну из многочисленных больных точек было проще простого. Вот и молчали. Растили детей, готовили еду, обустраивали дом, потихоньку восстанавливали стоптанный титанами мир, старели. И всё это – без слов. Даже без любви, если так подумать. Какая любовь после всего, что они пережили? Какие чувства? Какие желания? У них в головах царила путаница. У них в сердцах жила тяжёлая, как сама жизнь, пустота. Всё нормальное ушло навсегда, оставив обречённые тела наедине с последним, что так милосердно оставила им судьба, что оставил им Эрен Йегер – с долгом. Долг построить новый мир на обломках старого. Долг идти до конца лишь потому, что выбора не остаётся. Долг изображать из себя живых, тогда как все они без исключения давно умерли и теперь тихонько гнили изнутри.       Кто такой Эрен Йегер? Что он такое? Человек, в чьих руках по ошибке или преднамеренно оказалось чересчур много власти? Скопление разрушительной материи, выполнившей своё предназначение сполна? Существо невероятной силы, решившее продемонстрировать эту силу людям? Ребёнок, играющийся с этой Вселенной, как с игрушкой? А может, Эрен Йегер – это паразит? Гриб, поражающий органы и ткани. Вирус, захватывающий мозг и заставляющий испытывать галлюцинации. Червь, медленно пожирающий плоть и то, что за плотью. Реальны ли были все эти титаны, все сожранные на их глазах тела, все разрушенные стены? Реальны ли те, кто умер и те, кто жив? Реальна ли вся эта жизнь, всё это выживание, всё их существование? Ты выходишь из дома, касаешься его стен, вдыхаешь воздух, чувствуешь солнце. Где гарантия, что это не иллюзия? Быть может, Эрен Йегер – художник, рисующий им всё это каждый день, как Имир каждый день лепила титанов? О каких чувствах могла идти речь, когда все эти вопросы оставались без ответа?.. -О чём думаешь? - Спрашивал кто угодно. -Ни о чём, - кто угодно отвечал. Это значило, что этот кто угодно думал обо всём. Думал о слишком многом, чтобы так просто взять и ответить. Тут чтобы только выслушать, не хватит целой жизни. А чтобы понять, потребуется вечность.       Чтобы не сойти с ума, надо за что-то цепляться. За мелочи, за людей, за Бога. Микаса цеплялась за Жана. Жан цеплялся за Микасу. Они вместе цеплялись за своих детей, за их самые прекрасные творения. Они цеплялись друг за друга, цеплялись за то, что ещё можно было назвать нормальным. Цеплялись, хватались, держались. Отпустишься – отправишься прямиком в недры безумства. Продержишься – получишь тихую, спокойную смерть. Быть может, даже сможешь получить прощение и освобождение от всех грехов, освобождение от Эрена.       Их с Йегером поцелуй стал первым для неё и последним для него. Да, он целовал её через губы Жана. Но это было лишь повторение того поцелуя. Это была песня, поставленная на репит. Её целовал не Эрен, а его образ. Эрен целовал не Микасу из настоящего, а ту Микасу, что отрубила ему голову. Это мгновение застыло, застряло где-то между временем и местом и от безысходности просто продолжало прокручиваться раз за разом. Поцелуй, сломавший всё то, что ещё не было сломано. Этот поцелуй снёс стены покрепче Марии, Сины и Розы. Этот поцелуй разрушил их всех и разрушал до сих пор. Первый поцелуй. Такой маленький жест. Такая маловажная, на первый взгляд, деталь. Такая мелочь. Но ведь за мелочи цепляются, чтобы не сойти с ума. Или это мелочи цепляются за людей?       Они все неизбежно старели. Замечали седые волоски, пока ещё слабо выраженные морщинки, пухнущие с каждым годом мешки вокруг глаз, обличающие щёки. Тускнели глаза, сыпались зубы. Вот они молоды и летят вместе с ветром, рассекая воздушную гладь и безропотно настигая цель, чтобы нанести удар. А вот они молча сидят и тонут в собственных мыслях. Их жрёт собственный разум. Микасу жрёт её первый поцелуй.       Их дети вырастут и заведут своих детей. И их дети тоже вырастут и тоже обзаведутся продолжителями рода. Каким будет их первый поцелуй? Микаса закрывала глаза, смыкая веки и молясь кому-нибудь, кто услышит: «Пожалуйста, пусть их первый поцелуй будет каким угодно, только не таким, как у меня!!». Остаётся лишь надеяться, что её мольбы будут услышаны.