Часть 9

Три месяца спустя торговый центр «Меридиан» было не узнать. Нет, снаружи он всё ещё выглядел как постапокалиптическая крепость: мешки с песком, заваренные окна, наблюдательный пост на крыше. Но внутри... внутри кипела жизнь. Настоящая. Почти нормальная. Бывший фонтан в атриуме превратился в огород. Там, где раньше плавали монетки, теперь зеленели помидорные кусты, подвязанные к старым эскалаторным поручням. В кадках из-под пальм росла клубника. А в центре, на месте бывшей скульптуры «Похищение Европы», красовалась табличка: «Теплица им. Люциана. Не входить в обуви. Уважайте труд садовода». Сам Люциан как раз заканчивал еженедельное занятие кружка садоводства. На кружок ходили семь человек: три бывших охранника, одна бабушка с второго этажа, оба Паши (которые к тому времени подружились и теперь ходили везде парой, как хомячки) и Михалыч, который сначала скептически относился к «цветочкам», а потом выяснил, что петрушка на подоконнике — это стратегический ресурс. — И помните, — говорил Люциан, стоя у доски, на которой мелом была нарисована схема полива, — примула любит влагу, но не переносит застоя воды. Если у вас желтеют листья — вы слишком усердствуете. Примула — как женщина: требует внимания, но задыхается от избытка любви. — Как поэтично, — заметила одна из бывших охранниц. — Я аристократ, — пожал плечами Люциан. — У меня всё поэтично. Даже дренаж. Алёна, проходившая мимо с ящиком консервов, хмыкнула. Три месяца назад этот человек метал манекен в зомби и кричал про паучий авианосец. Теперь он ведёт кружок садоводства и рассуждает о чувствах примулы. Апокалипсис идёт людям на пользу. И вампирам тоже. — Кстати! — крикнул Люциан ей вслед. — Алёна, у тебя на четвёртом этаже подоконник южный. Поставь туда базилик. Ему нужно много солнца. — У меня на подоконнике сушатся носки! — Носки можно сушить где угодно. Базилик важнее. Алёна закатила глаза и пошла дальше.

***

На втором этаже, в бывшем кинотеатре на четыре зала, располагался «Киноклуб имени Влада». Или, как его называли между собой выжившие, «Киноклуб домохозяек». Официально — культурно-досуговый центр. Неофициально — место, куда каждый вечер тайком стекались все мужчины убежища. Вне зависимости от возраста, профессии и прежних кинематографических предпочтений. Влад стоял у экрана, который когда-то показывал голливудские блокбастеры, а теперь транслировал сто двадцать третью серию «Рабыни Изауры». Зал был полон. Зрители — от Михалыча до вчерашнего подростка — сидели, затаив дыхание. — Вот смотрите, — комментировал Влад, указывая на экран указкой, позаимствованной у Ани, — сейчас Изаура скажет Леонсио, что он подлец. Но она скажет это так, что он ещё три серии будет осознавать масштаб своего падения. Это ключевая сцена. Обратите внимание на её левую бровь. Видите, как она дёргается? Это микровыражение, которое показывает истинную боль персонажа. Такого нет даже в современном кино. — У неё бровь просто дёрнулась! — возразил кто-то с заднего ряда. — Это не просто дёрнулась! — возмутился Влад. — Это актёрская игра высочайшего уровня! Ей не нужны слова! Ей достаточно брови! Вы просто не понимаете глубины бразильской теленовеллы! — Ладно-ладно, — примирительно сказал Михалыч. — Продолжай. Что там дальше с подлецом Леонсио? — Дальше — разоблачение. Но оно будет только в сто тридцать пятой серии. Так что набирайтесь терпения. — У нас впереди ещё двенадцать серий? — Двенадцать серий чистого катарсиса, — поправил Влад. Михалыч вздохнул и полез за блокнотом — он, как выяснилось, конспектировал «Рабыню Изауру», чтобы не забыть сюжетные повороты.

***

В библиотеке — настоящей, которую оборудовали в бывшем книжном магазине на третьем этаже, — сегодня был вечер чтений. Мракослав стоял у импровизированной сцены, сложенной из коробок из-под книг, и читал вслух. Его голос, обычно тихий и ускользающий, здесь, в акустике книжного зала, звучал глубоко и проникновенно. Вокруг собралась небольшая, но преданная аудитория: несколько женщин, пара стариков, Паша-первый (тот, что настоящий) и три подростка, которые ещё до апокалипсиса читали фэнтези, а теперь дорвались до живого автора. — «И сказала королева Алёна своему верному рыцарю, — читал Мракослав, чуть запинаясь, но с искренним чувством, — "Дракон, которого ты боишься, живёт не в пещере. Он живёт в твоём сердце. И только ты можешь приручить его". И рыцарь-дракон опустился на одно колено, и чешуя его засияла в лунном свете, и он ответил...» Мракослав поднял глаза от блокнота и увидел Алёну. Она стояла в дверях библиотеки, скрестив руки, и слушала. Он мгновенно покраснел. — Там... это не ты, — быстро сказал он. — Ну, в смысле, это ты, но в метафорическом смысле. И корона — это образ. И дракон — это не настоящий дракон. Это... — Мракослав. — Да? — Продолжай. Он сглотнул, опустил взгляд в блокнот и продолжил читать — уже чуть тише, но всё ещё проникновенно. Алёна постояла ещё минуту, а потом тихо вышла, стараясь не скрипеть половицами. Потому что каждый автор заслуживает аудиторию, которая не отвлекает.

***

На крыше киоска — того самого, с которого Аня когда-то швыряла в зомби чайники — теперь располагалась её личная обсерватория. Или, как она сама называла, «выносной учебный пункт». Сегодня Аня сидела там, свесив ноги, и решала задачу. Не ту, что задали ей, — свои собственные задачи она давно перерешала все. Нет, она решала задачу за Мракослава. — Смотри, — говорила она, водя карандашом по листку, — здесь нужно рассчитать угол преломления света, проходящего через чешую дракона. У тебя в тексте сказано, что чешуя «сияет алым в лучах закатного солнца». Но если солнце закатное, угол падения лучей — около пятнадцати градусов. Значит, угол отражения тоже пятнадцать градусов. А для того чтобы чешуя сияла алым, нужна длина волны примерно шестьсот пятьдесят нанометров. Это значит, что дракон должен стоять под углом... — Аня, — перебил Мракослав, сидящий рядом с ней на крыше, — это фэнтези. Там магия. — Магия магией, — строго сказала Аня, — а законы физики никто не отменял. Даже в фэнтези. Особенно в фэнтези. Если ты хочешь, чтобы твой мир был убедительным, ты должен понимать, как в нём работает оптика. Иначе читатель не поверит. — Читатель поверит в дракона, но не поверит в угол преломления? — Да! — Аня ткнула карандашом в его сторону. — Потому что дракон — это фантастический элемент, он принимается по умолчанию. А физика — это константа. Если ты нарушаешь физику, ты должен хотя бы знать, что именно ты нарушаешь. Это уважение к читателю. Мракослав задумался. — А какой длины волны должно быть сияние, если дракон стоит в полной темноте? — спросил он. — О! — Аня просияла. — Это сложный вопрос. Если темнота полная, то источник света должен быть внутри самого дракона. Биолюминесценция. Тогда мы имеем дело с совершенно другим разделом физики... Мракослав достал блокнот. Карандаш Ани замелькал быстрее. Вечер обещал быть продуктивным.

***

А ночью они собрались на крыше. Это была их традиция — каждую пятницу, если, конечно, дни недели ещё имели значение, они поднимались на крышу «Меридиана». Впятером. Плюс иногда Паша, если не трусил высоты. Костёр горел в старом мангале, который Влад нашёл в подвале ресторанного дворика. Огонь был небольшой — ровно такой, чтобы не привлекать внимание, но чтобы жарить зефир. Настоящий зефир, между прочим. Целую коробку притащил Михалыч в благодарность за спасение убежища. Сказал: «Ребят, вы странные, но полезные. Держите сладкое». Зефир шипел на шампурах, истекая карамельной корочкой. Люциан держал свой шампур с таким видом, будто это был королевский скипетр. Влад зажаривал зефир до угольной корочки — говорил, что так его готовят в Бразилии (врал, но всем было всё равно). Аня нанизывала зефир на указку, потому что шампуров на всех не хватило. Мракослав аккуратно поджаривал свой с двух сторон, добиваясь идеального золотистого оттенка. Алёна сидела на старом кресле, которое они затащили на крышу ещё в первый месяц, и смотрела на свою команду. — Нет, ты не понимаешь, — говорил Люциан, поворачиваясь к Владу, — Леонсио — это не просто подлец. Это архетип трагического злодея. Он любит Изауру, но его любовь токсична и разрушительна. Он жертва собственных страстей. — Он подлец, — упрямо повторял Влад. — И точка. В сто тридцать пятой серии она плюнет ему в лицо, и он это заслужит. Я, может, ждал этого двести лет. — Двести лет — и ты не понял его психологической глубины? — Психологическая глубина не оправдывает свинства! — Мальчики, — сказала Аня, не отрываясь от учебника, — вы спорите о моральной ответственности вымышленного персонажа из сериала, которому сто лет в обед. Может, лучше поможете мне с задачей по термодинамике? — А что с термодинамикой? — спросил Мракослав. — Я пытаюсь рассчитать, сколько энергии нужно, чтобы поджарить зефир до идеальной консистенции. У меня получается, что Влад пережигает свой в три раза быстрее оптимума. — Я люблю угольную корочку! — возмутился Влад. — Это нерационально! — Это вкусно! Алёна засмеялась. Тихо, про себя. Три месяца. Всего три месяца прошло с того дня, как она стояла в своей разгромленной квартире, смотрела на зомби-соседа Валеру в свитере с оленями и думала, что жить ей осталось минут десять. А теперь у неё есть это: костёр, зефир, четыре вампира, один бесконечный спор о морали бразильских злодеев и задача по термодинамике. Она посмотрела на небо. Звёзды, не скрытые городским смогом, сияли ярко — апокалипсис хотя бы с экологией разобрался. И где-то там, вдалеке, в разрушенной квартире на другом конце города, лежал розовый утюг в цветочек. Выключенный. Окончательно и бесповоротно. Она знала это точно, потому что на прошлой неделе они специально сделали крюк во время вылазки за припасами. Зашли в старый дом, поднялись на пятый этаж, перешагнули через Валеру (вернее, через то, что от него осталось), и Алёна лично, собственноручно выдернула шнур из розетки. Утюг был холодным. Оказалось, проводка на пятом этаже перегорела ещё в первые дни апокалипсиса. Так что всё это время он не работал. Страх был напрасным. Но Алёна всё равно выключила его. Просто чтобы убедиться. — О чём думаешь? — спросил Мракослав, подсаживаясь рядом. Блокнот, как всегда, был при нём, но сейчас он писал что-то другое — не фанфик, а что-то короткое, на отдельном листке. — О том, как странно повернулась жизнь, — ответила Алёна. — Три месяца назад я боялась, что меня сожрут зомби. Теперь я боюсь, что у нас закончится зефир. По-моему, это прогресс. — Прогресс, — согласился Мракослав. — Определённо. — А ты что пишешь? — Последнюю главу. — Он замялся. — Ну, того самого. Про королеву и рыцаря-дракона. — И чем всё закончится? — Хорошо, — сказал Мракослав. — У меня всё заканчивается хорошо. Даже если по пути герои страдают. Даже если там мрачные замки и тёмные лорды. В конце всегда становится хорошо. Иначе зачем вообще писать? Алёна посмотрела на него. На карие глаза, в которых больше не было страха. На плечи, которые больше не сутулились. На руки, которые всё ещё держали блокнот, но больше не прятали его при каждом шорохе. — Ты изменился, — сказала она. — Я просто перестал прятаться, — ответил он. — Блокнот помог. И костёр. И зефир. И... — И? — И ты, — он сказал это очень тихо, глядя в огонь. — Ты первая, кто попросил почитать. Первая, кто не засмеялась. Ну, то есть засмеялась, но... по-доброму. Ты поняла. А когда кто-то понимает — уже не так страшно. Алёна ничего не ответила. Просто взяла с его колен блокнот, перелистнула на последнюю страницу и прочитала вслух: «И жили они долго и... не совсем обычно. Потому что "обычно" — это скучно. А они никогда не были скучными». — Хорошая концовка, — сказала она. — Правда? — Правда. Оставь как есть. Мракослав улыбнулся — и в этот раз в улыбке не было ни страха, ни смущения. Только тепло. Влад наконец сжёг свой зефир до состояния уголька и торжествующе поднял его над головой: — Идеально! — Это несъедобно, — констатировала Аня. — Это искусство! — Искусство должно быть усвояемым, — заметил Люциан. — Как примула. Примула красива, но при этом её можно посадить в грунт, и она будет расти. А твой зефир не посадишь. — Ты только что сравнил зефир с примулой? — Я сравнил зефир с искусством. Примула — это пример. Не перебивай. Алёна смотрела на них — на Люциана, который снова завёл свою песню про дренаж почвы, на Влада, который пытался прилепить обугленный зефир обратно на шампур, на Аню, которая достала из кармана микрокалькулятор (где она его вообще взяла?), на Мракослава, который уже строчил в блокноте что-то новое. И она сказала вслух — тихо, но с чувством: — Ну и дерьмо. Все обернулись. — Что? — спросил Люциан. — Ну и дерьмо, — повторила Алёна, и на её лице расплылась улыбка. — Лучшее дерьмо в моей жизни. Влад хмыкнул. Люциан усмехнулся. Аня подняла указку в салюте. Мракослав, не переставая писать, добавил в блокнот ещё одну строчку. И костёр горел, и зефир дожаривался, и где-то внизу, в торговом центре, Паша-первый спорил с Пашей-вторым о том, кто сегодня моет посуду. И всё было хорошо.