Часть 1

Кабинет Хокаге тонул в послеполуденном мареве. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, ложился на массивный дубовый стол широкими, ленивыми полосами, в которых медленно кружились пылинки. Какаши сидел неподвижно, лишь мерный скрип пера о плотную бумагу нарушал установившуюся тишину. Отчёты, свитки с печатями — всё это казалось бесконечным бумажным морем, в котором он барахтался уже не первый час. Буквы перед глазами иногда начинали плыть, складываясь в причудливые узоры, но он упрямо заставлял себя возвращаться к реальности, ставя одну подпись за другой. Усталость была не резкой, как после долгого боя, а какой-то тягучей, обволакивающей. Она оседала где-то между лопатками, заставляя плечи чуть заметно подрагивать от напряжения. На улице стояла идеальная погода; отголоски детских криков и далёкий шум деревни просачивались сквозь приоткрытую створку окна, принося с собой запах разогретой земли и молодой зелени. Какаши на мгновение замер, прикрыв глаза. Тепло солнца на маске казалось почти осязаемым и чуть усыпляющим. Хотелось просто откинуться назад, позволить голове коснуться высокой спинки кресла и забыться простым коротким сном без особых сновидений, пока мир за стенами резиденции жил своей спокойной жизнью. Мир... Это слово всё ещё ощущалось на языке как нечто хрупкое, почти нереальное. Какаши привык к запаху гари и железа, а не к аромату старых чернил и солнечного света. Он медленно выдохнул, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие, смешанное с лёгким оцепенением. Но тишина, в которой он так нуждался, внезапно дала трещину. Гулкий, дробный звук шагов в коридоре разрезал спокойную атмосферу кабинета. Эти шаги были слишком стремительными и чёткими, чтобы принадлежать обычному шиноби с докладом. Какаши невольно выпрямился, а его пальцы крепче сжали ручку пера. Этот ритм, этот напор он узнал бы из тысячи других — так ходил только один человек, способный бесцеремонно нарушить уединение Шестого.. Дверь распахнулась и чуть ли не с разбегу забежал, а вернее забежали оба, внося в пыльный кабинет запах госпиталя и какую-то стихийную энергию. Сакура, закрыв дверь, и чётко почти вплотную подошла к массивному дубовому столу, на котором горой лежали бесконечные отчеты, держа на руках 4-летнее совместное чудо с серыми, словно его, волосами, но правда немного теплее по цвету — в них будто запуталось солнце — и по текстуре были безумно мягкие, приглаженные и послушные, совсем не топорщились во все стороны. Ханами, а именно так звали это до ужаса милейшее создание, озарило его любопытным взглядом зелёно-мятных глаз. — Какаши! — резкий голос Сакуры, от которого он мгновенно отвлекся от бумаг — забери ее и посиди с ней! Я не могу, она себе только что чуть руку шприцом не проткнула! — Сказала Сакура уже больше как приказ, чем просьба, предавая наблюдательную кроху в на колени отцу. Какаши мягко улыбнулся, прижимая Ханами ближе к себе. Он чуть ссутулился, чтобы ей было удобнее, и легонько оперся подбородоком о её макушку, буквально зарываясь лицом в эти мягкие пепельные волосы. Ханами сидела у него на коленях, такая маленькая и теплая, почти утопая в его жилете, пока он чувствовал её мерное дыхание и то, как она доверчиво притихла, прижавшись спиной к его груди: — Чтож мне кажется что гены медика проснулись в ней раньше я ожидал — Какаши отстранился от небольшой детской головы, нежно погладив её по волосам, которые под пальцами ощущались как чистый шёлк — ну тут точно ничего опасного не найдется. Иди спасай жизни и не беспокойся о этом стихийном бедствии. Сакура мило улыбнулась в ответ. Какаши посмотрел в эту нежную улыбку и кажется в который раз убедился, как же сильно он ее любит, ведь его жена ивпрямь была прекрасна... Она аккуратно наклонилась, поцеловав его в лоб, при этом быстро встормошив мелочь по волосам и стремитеотнозашагала из кабинета, оставляя после себя знакомый и родной аромат. Как только послушался характерный звук закрывающейся двери, Какаши посадил это чудо на стол, прямо поверх важного указа. Он мягко улыбнулся. — И чтой то мы молчим? — Сказал он Ханами, которая сейчас была заинтересована явно не диалогом, а массивными, как ей наверное казалось, стенами. Какаши решил продолжить беседу — Ну да ну да стены намного интереснее — улыбнулся он, наблюдая как кроха с интересом и сосредоточено разглядывает все вокруг, изучая каждую трещинку без умысла игнорируя отца.. — а как у тебя день прошел? — пытался он вывести ее из небольшого, но очень милого транса простым диалогом — много дел у мамы на работе утворила? — его улыбка становилась с каждым словом все теплее и теплее, пока он смотрел в эти родные глаза. Мелочь наконец подняла на него взгляд и скрестив руки на груди, в точности как делает ее мать, когда злиться, грозно сказала: — Иди работай! — сказала она чуть хмуря брови Ах точно, как же он мог забыть! Какаши замер, не сводя взгляда с этой крохотной копии своей жены, и в голове сама собой начала складываться картина того, как Сакура, наверное, ещё будучи беременной, вместо нежных колыбельных или сказок читала Ханами лекции о дисциплине и дедлайнах. Это чудо, кажется, даже не с пелёнок, а ещё с утробы впитывало мантру, в которой по кругу повторялось только одно: папа должен работать Он смотрел на Ханами и почти физически ощущал, как эта пятисекундная тишина в кабинете наполняется тем самым давящим чувством ответственности, которое обычно исходило от Сакуры, когда она заставала его за чтением «Ича-Ича» в рабочее время. Иначе он никак не мог объяснить такое поведение и этот до боли знакомый строгий взгляд из-под пепельной челки. Маленькие брови Ханами были сдвинуты так решительно, а руки скрещены на груди так непоколебимо, что Шестому Хокаге, перед которым трепетали великие шиноби, захотелось немедленно схватить ближайший отчет и начать подписывать его со скоростью света, лишь бы не разочаровывать это четырехлетнее воплощение совести. Какаши нервно хмыкнул под маской, понимая, что его спокойная жизнь официально закончилась — теперь у него был личный надзиратель, который даже не умел еще толком завязывать шнурки, но уже идеально умел ставить его на место одной короткой фразой.... Какаши послушно скрипел пером, стараясь даже не дышать слишком громко — авторитет маленького надзирателя, внезапно проснувшийся в дочери, давил похлеще любого гендзюцу высокого ранга. Он честно пытался сосредоточиться на отчёте о поставках провизии, но периферийным зрением продолжал наблюдать за пепельной макушкой, замершей на краю его стола. Однако спустя минут десять он заметил, что подозрительная тишина затянулась, становясь почти осязаемой. Та буйная, неукротимая энергия, которую Ханами с таким упорством тратила в госпитале, заставляя Сакуру метаться по коридорам, видимо, окончательно иссякла. Лимит был исчерпан. Мелочь, которая ещё недавно так грозно скрещивала руки на груди, копируя материнскую непреклонность, начала подозрительно «плыть». Её голова медленно, короткими рваными толчками клонилась к массивной дубовой поверхности стола. Какаши замер с пером в руке, наблюдая, как Ханами засыпает буквально на ходу, едва не впечатываясь носом в стопку свежих донесений и открытую чернильницу. Она выглядела сейчас до смешного беззащитной: весь боевой задор испарился, оставив лишь сонного ребёнка, который больше не мог бороться с тяжёлыми веками и послеполуденным солнцем. В последний момент, когда её лоб готов был встретиться с деревом стола, Какаши отложил перо и вовремя подхватил её. Он действовал осторожно, стараясь не нарушить это хрупкое оцепенение, в которое она провалилась. Осторожным движением он забрал её со стола и посадил обратно себе на колени, придерживая за спину. Ханами лишь что-то невнятно пробормотала во сне — возможно, очередное требование работать — и поудобнее устроилась на его жилете. Она окончательно обмякла, уткнувшись лбом ему в плечо, и её мерное, тихое сопение стало единственным звуком, заполнявшим пространство между ними. В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была совсем другой — не той душной и пыльной, что давила на плечи утром, а живой, глубокой и полной какого-то странного смысла. Какаши замер, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение. Он просто тихо смотрел в окно, где над Конохой в бесконечной синеве медленно плыли редкие облака, цепляясь за крыши домов. Вес спящей дочери ощущался как нечто правильное, словно та самая точка опоры, которой ему не хватало долгие годы. Эта особенная тяжесть спящего ребёнка почему-то совсем не утомляла, а наоборот, смывала всю накопившуюся за день усталость. Он посмотрел на свои пальцы, слегка испачканные чернилами, на гору бумаг, которые всё ещё ждали его подписи, а затем снова перевёл взгляд на спящую Ханами. Где-то там, за дверью, в бесконечных лабиринтах резиденции, скоро снова зазвучат чёткие, быстрые шаги Сакуры. Она вернётся, сюда чтобы обарив его немргоо вымотанноц за день но безмуно теплой улыбкой уйти вместе домой по очереди неся кроху. Какаши прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается глухое, почти звенящее спокойствие. Мир, за который они сражались, в итоге оказался не просто отсутствием войн и глобальных угроз. Мир — это эта тишина в кабинете Хокаге, это когда твоё самое большое беспокойство за день — это оставленный без присмотра шприц в руках четырехлетки и вовремя подписанный отчёт. Это возможность просто сидеть в лучах заходящего солнца, чувствуя, как на плече спит продолжение тебя и самого дорогого тебе человека. Какаши едва заметно улыбнулся под маской, поудобнее придерживая Ханами и позволяя себе ещё несколько минут этой непозволительной роскоши — просто быть здесь и сейчас. Он кажется правда любил свою жизнь. Такую простую, порой до боли утомительную, но бесконечно правильную. Всё было именно так, как и должно быть. И большего ему было не нужно.