Часть 2. Подставные доказательства и горький кофе.

Ричард Грейсон не любил больничные коридоры. Слишком много белого света. Слишком много запаха антисептика, который не очищал — только притворялся. Слишком много людей, чьи жизни висели на тонких трубках, мониторах и чужих решениях. Коридоры больниц всегда казались ему местом, где правда лежит под простынёй и ждёт, пока кто-нибудь достаточно смелый, глупый или оплачиваемый снимет ткань. За спиной оставалась палата Джейсона Тодда — стерильная коробка с потрескавшимся потолком, больничным одеялом и парнем, которого кто-то с пугающей дотошностью превратил в идеального обвиняемого. Дик всё ещё видел перед глазами его лицо в тот момент, когда прозвучало имя Каталины Флорес. Не красивое раскаяние для суда. Не испуганную позу для прессы. Нет, скорее удар в старый шрам. Дик вышел из лифта, уже набирая номер. Экран холодно светился в ладони. В отражении на тёмном стекле мелькнуло его собственное лицо — собранное, сдержанное... усталое. Хорошая, удобная маска, которую обычно принимают за спокойствие люди, никогда не видевшие настоящего контроля. Готэм любил людей в масках, особенно если они носили дорогие костюмы. Барбара ответила на втором гудке. — «Ну?» — спросила она без приветствия. Голос у неё был сухой, собранный, с той самой опасной ясностью, от которой у свидетелей начинали потеть ладони. Барбара Гордон не повышала голос почти никогда. Ей и не требовалось. Она умела звучать так, будто уже прочла конец дела, а теперь просто ждёт, когда остальные участники дойдут до нужной страницы. Дик прошёл мимо стойки дежурной медсестры. Та подняла на него взгляд, задержалась на дорогом костюме, на кожаной папке под мышкой, на лице человека, которому слишком часто приходится говорить с чужой бедой профессиональным тоном. Потом снова опустила глаза к монитору. Больницы быстро учат людей не задавать лишних вопросов — почти так же хорошо, как полицейские участки. — «Он говорит, что должен был уехать на байке», — сказал Дик, направляясь к выходу. — «Ducati на парковке участников, место B-12. Куртка в трейлере. Ключи в кармане». На том конце линии повисла короткая пауза. Не растерянная. Барбара не тратила время на растерянность, это было бы почти непрофессионально, а человечество и так достаточно позорилось без её участия. Пауза была вычислительной. Дик почти видел, как она откидывается в кресле и уже раскладывает информацию по ячейкам, готовясь вынести приговор. — «Это либо первый нормальный зацеп, либо парень после сотрясения наспех попытался сочинить себе алиби». — «Он не сочинял». Ответ вышел быстрее, чем следовало. Дик сам это услышал. — «...Ты уверен?» — спросила Барбара. Он толкнул плечом стеклянную дверь. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, пахнул дождём, выхлопами и больничным бетоном. Готэм умел встречать людей так, словно заранее был ими разочарован. Ничего личного. Просто город с характером гниющей раны. Дик задержался на верхней ступени, глядя на мокрый асфальт перед входом. Свет фар расползался по лужам длинными дрожащими полосами. Машины шуршали по мокрой дороге. Где-то неподалёку завыла сирена — и растворилась между зданиями. — «Нет», — ответил он. — «Но когда он понял, что код запуска работает против него, у него на лице не было паники виновного человека». — «А какая была?» Дик провёл большим пальцем по ребру телефона. На мгновение перед глазами снова всплыл Джейсон: бледный, злой, с пересохшими губами, лежащий среди белых простыней так, будто больница была ещё одной камерой. Не кающийся герой. Не богатый мальчишка, впервые столкнувшийся с последствиями. Кто угодно, только не это. — «Паника человека, который впервые осознал, насколько аккуратно его закопали». Барбара тихо выдохнула. В этом выдохе было что-то почти личное. Не сочувствие, нет, — усталость, интерес, раздражение и то мрачное удовольствие, которое появлялось у неё всякий раз, когда дело начинало складываться в нечто уродливое, сложное и дорогое, где всё слишком удобно, слишком гладко, слишком заботливо подготовлено для публики. Готэмские расследования редко были приятными. Зато почти никогда не были скучными. Маленькая компенсация за моральную плесень под каждым ковром. — «Весело». — «У нас с тобой разные представления о веселье». Дик спустился по ступеням к стоянке. Подошвы тихо ударяли по бетону. Машина ждала у бордюра — чёрная, неприметная, слишком дорогая, чтобы быть по-настоящему неприметной. Как половина вещей в его жизни: тщательно замаскированных под простоту и всё равно выдающих, что кто-то потратил неприлично много денег на контроль. На капоте уже собрались мелкие капли дождя, отражая больничные огни кривыми белыми полосами. — «О нет, одинаковые. Просто я честнее». Дик открыл дверцу, бросил атташе на пассажирское сиденье и сел за руль. Салон встретил запахом кожи, холодного пластика и старого кофе в бумажном стакане, забытом с утра в подстаканнике. Кофе давно остыл и наверняка стал на вкус как юридическая практика в Готэме: горький, пережжённый и вредный для сердца. Он не стал сразу заводить двигатель. Просто сидел, с телефоном у уха, и смотрел через лобовое стекло на больничный вход, где люди появлялись и исчезали в белом свете автоматических дверей. Живые, сломанные, надеющиеся. Всё как обычно. Никакая мёртвая девушка в материалах дела и никакой парень, чью жизнь искалечили и втоптали в мокрый асфальт, этого не меняли. Вот она, обыденность человеческого общества: катастрофы случаются, двери открываются, кофе остывает, город продолжает дышать, будто не обязан никому даже секунды молчания. — «Мне нужны камеры с трассы», — сказал он, закрывая дверь. Внешний шум тут же притих, стал глухим, размытым фоном за стеклом. — «Парковка участников, боксы, трейлер Тодда, зона празднования после гонки. Всё за последние восемь часов до аварии». На другом конце линии послышался приглушённый стук клавиш. Барбара уже работала, подсвеченная холодным свечением мониторов, с чашкой кофе где-то в опасной близости от клавиатуры. Разговор для неё был не паузой между действиями, а просто ещё одним окном на экране. Дик знал этот ритм. Когда-то он раздражал его. Потом начал успокаивать. Потом стал опасно близок к дому, что было, разумеется, худшим вариантом из всех возможных. Люди почему-то упорно строят дом из тех мест, где им больнее всего находиться. — «Думаешь, полиция уже изъяла?», спросила она. — «Думаю, полиция изъяла то, что кто-то заранее хотел, чтобы было изъято». — «Цинично». — «Практично». — «Отвратительно, что это одно и то же». Дик опустил взгляд на ключи в руке. Металл холодил пальцы. На миг перед ним вспыхнула другая картинка: разбитая Corvette, красно-синие огни, толпа с телефонами, Джейсон Тодд на асфальте — не герой рекламного щита, не “плохой парень стартовой решётки”, а тело, выброшенное из собственной жизни и оставленное рядом с уликами, как подпись под чужим письмом. Слишком чисто. Он ненавидел чистые дела. Чистые дела почти всегда означали, что кто-то очень старательно вымыл кровь. На мгновение между ними повисло молчание. Не пустое. Рабочее. То самое молчание людей, которые уже слишком много лет вытаскивали правду из грязи и знали, что грязь почти всегда выигрывает первый раунд. — «Я свяжусь с трассой официально», — сказала она наконец. — «А неофициально проверю, кто им обслуживает систему видеонаблюдения. Подрядчики, доступы, резервные копии, удалённые панели. Всё, что могло случайно “сломаться” в самый удобный момент». — «И логи». — «Не оскорбляй меня». Дик едва заметно хмыкнул. — «Никогда бы не посмел». — «Посмел и не единожды. Но в этот раз я благородно сделаю вид, что у тебя сотрясение хуже, чем у клиента». Дик вставил ключ в зажигание, но не повернул. Его пальцы замерли. — «Только будь осторожна». На линии стало холоднее. — «Ричард». Одно слово. Холодное, острое. В нём было всё: раздражение, предупреждение, старая нежность, которую они оба давно научились не трогать голыми руками. Нежность вообще была опасна, особенно между людьми, которые слишком хорошо знали, где у другого болит. Дик прикрыл глаза на долю секунды. Это имя из её уст всегда попадало точнее, чем должно было. Не “Дик”, не привычное короткое обращение, которым можно прикрыться, как шуткой. “Ричард” — когда она хотела напомнить, что видит сквозь него. Через костюм, через уверенный голос, через привычку превращать самопожертвование в рабочий график. — «Знаю». Он посмотрел на свои пальцы на руле. Костяшки, тонкие старые шрамы, аккуратные ногти. Руки адвоката. Руки акробата. Руки человека, который слишком часто ловил других на краю и слишком редко замечал, что сам давно висит над пустотой. — «Нет, не знаешь». — Голос Барбары стал тише, но не мягче. Никогда не путать эти вещи. — «Ты каждый раз говоришь “осторожно” так, будто сам не собираешься через двадцать минут сунуть руку в работающий измельчитель». Дик завёл двигатель. Машина ответила низким ровным урчанием. На панели вспыхнули приборы, выстраивая перед ним аккуратный, управляемый мир цифр и индикаторов. Жаль, что настоящая жизнь не соглашалась быть такой же вежливой. — «В мою защиту, измельчители обычно первые начинают». — «Повешу это на твоё надгробие». — «Слишком длинно для камня». — «Зато характеризующе». На секунду уголок его губ дрогнул. Не совсем улыбка. Скорее, мышечная память по тем временам, когда их разговоры могли быть просто разговором, а не тонкой проволокой над пропастью из недосказанного. Барбара умела вытаскивать из него такие реакции. Иногда это раздражало. Иногда спасало. Обычно одновременно, потому что человеческие отношения зачем-то собраны как устройство пытки с функцией обогрева. Он вырулил с места, медленно покатив к выезду с парковки, большим пальцем стёр с панели невидимую пылинку, пока голова уже строила маршруты: трасса, полиция, пресс-служба команды, список механиков, список спонсоров, список тех, кто мог купить чужое молчание достаточно задорого, чтобы оно выглядело как преданность. — «Проверь ещё Центр Робинсона», — сказал он. — «Каталина Флорес там работала. Тодд спонсировал мастерскую. Кто знал о пересечении?» — «Все, кто умеет читать пресс-релизы», — сказала она. — «Значит, начни с тех, кто умел читать их слишком внимательно». Стук клавиш стал быстрее. Дик представил, как на её экране раскрываются старые статьи, благотворительные отчёты, фотографии с мероприятий: Джейсон в фирменной куртке, подростки у поднятого капота, Каталина где-нибудь на заднем плане, может быть, случайно попавшая в кадр. Один общий центр. Одна общая благотворительная программа. Достаточно, чтобы пресса выдумала близость. Достаточно, чтобы прокурор сделал паузу перед присяжными и позволил им самим соединить точки. Люди обожают соединять точки. Особенно когда кто-то заранее рисует им пунктир. — «Уже люблю это дело», сказала Барбара— «В нём пахнет деньгами, грязью и плохо спрятанным высокомерием». — «То есть Готэмом». — «Именно». В её голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку — не радость, скорее профессиональное удовольствие человека, который увидел узел и уже представляет, как будет его распутывать, даже если придётся для начала отрезать кому-нибудь пальцы. Образно. Почти наверняка образно. — «Я скину тебе всё, что найду», — сказала Барбара. — «И, Дик?» Он уже знал, что последует, но всё равно ответил: — «Да?» — «Не делай вид, что это просто очередное дело». Он молчал несколько секунд. Снаружи по дороге прошла скорая, и её красный свет полоснул по салону, окрасив руки на руле в цвет свежей крови. — «Не делаю». — «О ещё как делаешь. Шедевральный пример убогой игры при хорошей мине». На этот раз он почти улыбнулся. — «Значит, у меня есть пространство для профессионального роста». — «Невероятно. Наконец-то этот адвокат признал собственное несовершенство. Где-то заплакал один судья». — «Только один?» — «Не льсти себе. Увидимся в офисе». Связь оборвалась. Тишина в салоне оказалась плотнее, чем он ожидал. Грейсон положил телефон в держатель и выехал с больничной парковки, вливаясь в поток машин. Город расползался вокруг мокрыми улицами и нервными огнями. Светофоры дрожали в лужах красными и зелёными пятнами. Дождь ещё не начался по-настоящему, но уже висел в воздухе — тяжёлый, обволакивающий, обещающий к ночи смыть с тротуаров кровь, грязь и пару улик, если никто не подсуетится достаточно быстро. Люди спешили скрыться под зонтами, сутулясь, пряча лица, будто каждый боялся, что город узнает его по имени и предъявит счёт. На рекламном щите через дорогу ещё висело лицо Джейсона Тодда: ухмылка, гоночный комбинезон, бокал шампанского в руке, слоган о скорости, свободе и победе. На фотографии он выглядел так, как индустрия любила продавать мальчиков с плохим прошлым: достаточно дерзкий, достаточно красивый, опасный ровно настолько, чтобы нравиться публике, но не настолько, чтобы она почувствовала себя соучастницей. Безопасный товар. Красивый миф, падение которого рекламные отделы продадут ещё до того, как оно случится. Через пару часов этот же снимок будут крутить рядом с кадрами разбитой машины. До/После. Люди обожали такие сопоставления. Они давали им иллюзию смысла. Смотри, вот герой. Смотри, вот падение. Всё просто. Всё понятно. Можно осудить и лечь спать с приятным ощущением морального превосходства — этим дешёвым наркотиком цивилизованного общества. Дик перестроился в левый ряд, пропуская грузовик с облупившейся рекламой дешёвого пива. Дворники лениво размазывали воду по стеклу, но редкие капли возвращались, упрямо и неумолимо, как плохие новости. Он свернул на главную улицу, и поток машин сомкнулся вокруг него, как мутная река. На тротуарах мелькали лица: усталые, злые, равнодушные. Готэм жил дальше. Покупал кофе. Ругался в пробках. Прятал ножи в улыбках. Город не останавливался из-за одной мёртвой девушки и одного обвинённого гонщика. Он вообще редко останавливался. Разве что чтобы посмотреть, как кто-нибудь падает. Он видел Джейсона в больничной койке. Видел, как тот сжимал одеяло, когда услышал имя Каталины. Видел не театральное раскаяние, не жалость к себе, не попытку купить сочувствие. Видел боль, которая ударила слишком глубоко, потому что попала не в репутацию. В память. Такие вещи трудно подделать. Хотя Готэм, конечно, и не такое подделывал. Город был большим мастером фальсификаций. Он подделывал безопасность, справедливость, сострадание. Иногда даже надежду — особенно надежду. Дик остановился на красный. Дворники скользнули по стеклу, размазав капли дождя в мутные полосы. За перекрёстком неоновая вывеска круглосуточной закусочной мигала через раз, упрямо предлагая кофе, пирог и иллюзию утешения. Он посмотрел на неё и вдруг понял, что с утра не ел ничего, кроме горького кофе и чужих катастроф. Очень по-взрослому. Почти достойно диплома. Дик нажал на газ. Где-то впереди его ждали камеры, ложь, деньги, чей-то след в системе телеметрии и слишком много людей, которым будет выгодно, чтобы Джейсон Тодд навсегда остался чудовищем из красивого заголовка. А значит, времени было мало. И кофе, скорее всего, снова будет отвратительным.

***

Первое сообщение от Барбары пришло, когда он уже свернул к северной развязке. Экран на панели коротко вспыхнул, выхватив из темноты салона её имя и прикреплённый файл. Дик не открыл его сразу. Не потому что не хотел, а потому что дорога впереди блестела мокрым чёрным стеклом, грузовик справа нёсся слишком близко, а Готэм, как обычно, считал разметку на асфальте не правилом, а философским предложением. На следующем красном он всё-таки коснулся экрана. Видео было плохим: зернистым, дрожащим, снятым на телефон кем-то из команды или болельщиков. Празднование после Кубка Томпсона. Свет прожекторов. Брызги шампанского. Джейсон в кадре — смеющийся, раскрасневшийся, слишком живой для человека, которого через несколько часов будут вытаскивать из обломков его жизни. Девушка с маркером возникла у края изображения почти случайно: тёмные волосы, улыбка, рука на его плече, быстрый поцелуй в щёку. Ничего особенного. Ровно настолько ничего, что становилось неприятно. Дик увеличил кадр и обратил внимание, что девушка не держала программу. Она на миг коснулась воротника Джейсона — отнюдь не как восторженная фанатка, которая просто поймала кумира после гонки, — затем будто бы что-то прошептала. Джейсон моргнул. Улыбка на его лице дрогнула, будто кто-то незаметно подкрутил в нём выключатель. Следующий кадр смазался чужим плечом, вспышкой камеры, чьим-то поднятым бокалом. Когда изображение снова очистилось, девушка уже исчезла. Под видео было сообщение от Барбары: «Её нет в списке аккредитованных гостей. Нет среди персонала. Нет среди фанатов, выигравших проход в пит-зону. И да, я уже проверила: это не Каталина Флорес». Дик смотрел на застывший кадр почти в прострации. Снаружи зелёный свет уже сменился жёлтым, потом красным, а кто-то сзади раздражённо ударил по клаксону, потому что человеческая способность злиться на неподвижные машины, пока чья-то жизнь распадается на пиксели, была поистине бездонной. Он не тронулся: только приблизил изображение ещё сильнее, до тех пор, пока лицо девушки не распалось на квадраты света и тени. На последнем различимом фрагменте у неё на запястье блеснул тонкий металлический браслет. Не украшение. Не совсем. Скорее пропуск, браслет доступа или одна из тех дорогих безделушек, по которым людей потом узнают лучше, чем по лицам. На внутренней стороне мелькнула крошечная эмблема — слишком размытая, чтобы разобрать, но достаточно заметная, чтобы за неё зацепиться. Случайности не умеют так аккуратно закрывать за собой дверь. Он наконец нажал на газ, и машина рванула вперёд, растворяясь в мокрой глотке вечернего Готэма. Впереди ждали трасса, камеры, испуганные механики и первый человек, который, возможно, видел, как Джейсона Тодда начали превращать в убийцу. Дик чувствовал, как дело меняет форму прямо у него в руках: из аварии — в постановку, из обвинения — в лабиринт. И где-то там, за дождём, неоном и гнилым городским шумом, кто-то всё ещё думал, что написал идеальный сценарий. Проблема была в том, что Дик Грейсон терпеть не мог плохие концовки. Телефон снова завибрировал, когда Дик уже выезжал на северную развязку. На этот раз это был звонок. Номер неизвестный. Без имени, без подписи, без вежливого предупреждения, как и большинство неприятностей, которые зачем-то считали себя важными. Дик бросил взгляд на экран и ответил через громкую связь. — «Грейсон». На другом конце линии кто-то шумно выдохнул. — «Мистер Грейсон? Это Луис Альварес. Главный механик команды Тодда». Голос дрожал. Не сильно. Но достаточно, чтобы Дик услышал. В таких дрожаниях часто было больше правды, чем в официальных заявлениях, пресс-релизах и показаниях людей, которым юрист уже трижды объяснил, что молчание иногда полезнее дыхания. — «Вы вовремя, мистер Альварес». — «Я слышал, вы теперь его адвокат». — «Допустим». — «Тогда вам нужно приехать на трассу. Как можно скорее». Дик перестроился в правый ряд. Дождь барабанил по стеклу всё настойчивее, превращая дорогу впереди в чёрную, блестящую ленту. — «Что случилось?» На том конце линии снова втянули воздух. Не вдох. Скорее попытку не сорваться. — «Полиция уже была в трейлере Джейсона». Дик крепче сжал руль. — «И?» — «И они работали так, будто приехали не проверять версию, а подтверждать уже написанный отчёт». В голосе Луиса дрожь сменилась злостью, грубой и плохо прикрученной, как сорванная резьба. — «Осмотрели стол, шкафчик, забрали пару вещей. Спросили про выпивку. Про то, кто видел его после награждения. Про машину. Но когда я сказал, что Corvette вообще не должна была выезжать с бокса до утра, они посмотрели на меня так, будто я мешаю им красиво закрыть смену». — «Corvette была в сервисном боксе?» — «Да. После гонки мы загнали её на проверку. Плановый осмотр, диагностика, ничего драматичного. По графику её должны были перегнать обратно в мастерскую утром». Луис помолчал. — «Она не должна была оказаться на дороге, мистер Грейсон». Дик перестроился в правый ряд. Дождь барабанил по стеклу всё настойчивее, превращая дорогу впереди в чёрную, блестящую ленту. — «А байк?» — «Что?» — «Ducati Джейсона. Чёрный. Парковка участников, место B-12. Он сказал, что собирался уехать на нём». На линии повисла пауза. На этот раз короткая, но тяжёлая. — «Да», — сказал Луис наконец. — «Байк на месте. Я видел его сам. Стоит на B-12». — «Кто ещё это видел?» — «Я. Нара. Один охранник. И копы, если они вообще удосужились смотреть не только туда, куда им было удобно». — «А они удосужились?» Луис горько усмехнулся. Звук вышел коротким, безрадостным, будто ржавый болт сорвали не тем ключом. — «Они сказали, что это ничего не меняет». — «Разумеется. Зачем позволять фактам портить красивую версию». — Дик крепче сжал руль. — «Куртка?» — «В трейлере. На спинке дивана. Его кожанка». Луис помолчал, и в этой паузе отчётливо скрипнуло сомнение. — «Я в карманы не лез. Не дело это — по карманам чужим шариться. Но ключи Джейсон держал обычно в ней. Должны там и быть... Если он забрать не успел, конечно». — «Полиция проверяла?» — «При мне — нет». Голос Луиса стал суше. — «Они порылись на столе, осмотрели шкафчик, задали пару вопросов и ушли с таким видом, будто всё важное уже нашли на месте аварии». — «Значит, куртка всё ещё в трейлере». — «Была по крайней мере». — Луис резко выдохнул. Затем будто опомнился. — «...А, мистер Грейсон. Есть ещё кое-что». Дик уже знал, что хорошего продолжения у этой фразы не бывает. Люди произносили “ещё кое-что” тем же голосом, каким снимали простыню с трупа. — «Говорите». — «Полиция забрала кое-что из трейлера». — «Что именно?» Пауза стала длиннее. В ней хрустела чья-то едва осязаемая паника. — «Бутылку воды Джейсона. Ту, что стояла у него на столе. Я не знаю точно, пил он из неё после награждения или нет, но…» Луис замолчал, словно слова вдруг стали слишком тяжёлыми. — «Он обычно таскал её с собой. На гонках. После заездов. Везде». Дик почувствовал, как внутри всё стало тише. Не спокойнее — просто тише, как перед ударом. — «Почему вы звоните мне, а не говорите с детективами?» — «Потому что детективы уже решили, что знают конец истории». Голос Луиса стал жёстче, дрожь в нём сменилась злостью. — «А ещё потому, что пять минут назад Нара нашла запись с камеры у бокса». Дик резко взглянул в зеркало заднего вида. Машины за ним плыли сквозь дождь мутными огнями, красными, белыми, распавшимися на длинные полосы. — «Что на записи?» — «Кто-то входит в трейлер Джейсона за двадцать минут до того, как он должен был туда вернуться». — «Лицо видно?» — «Нет. Капюшон, бейсболка, плохой угол. Классика, мать её. Прямо учебник для идиотов, которые думают, что живут в криминальном триллере». — «Что с записью сейчас?» — «Нара скопировала фрагмент на флешку. Но система уже показывает ошибку. Архив за весь вечер повреждён». Дик свернул на съезд так резко, что машина позади возмущённо взвыла клаксоном. Очень трагично. Человеческая цивилизация снова столкнулась с тем, что кто-то повернул неидеально плавно. — «Где Нара?» — «В боксе. Пока». Это “пока” прозвучало как удар по стеклу. — «Никого не выпускайте. Никому не отдавайте флешку. Не обсуждайте это с прессой, с полицией и с тем типом из команды, который сейчас стоит рядом и делает вид, что не слушает». На другом конце резко стало тихо. — «Откуда вы…» — «Если бы рядом никого не было, вы бы говорили громче». Луис выругался себе под нос. — «Приезжайте скорее». — «Уже еду». Дик сбросил звонок. Город протянулся чёрно-серыми полосами. Дождь наконец сорвался с неба по-настоящему — мелкий, злой, колющий. Дворники зашаркали по стеклу, размазывая огни встречных машин в длинные кроваво-белые мазки. Теперь у них было слишком много совпадений. Байк на месте. Куртка на месте. Бутылка воды, которую забрали слишком своевременно. Неизвестный в трейлере. Повреждённый архив. Дик знал этот рисунок. Не детали — детали всегда менялись. Но форма была знакомой: подставной мотив, очищенные записи, косвенные улики, которые складывались в слишком красивую картинку. Настоящая правда редко бывает красивой. Правда обычно хромает, матерится, оставляет пятна и забывает выключить свет в коридоре. А эта версия была чистой. Слишком чистой.

***

На трассе пахло дождём, резиной и остатками чужого триумфа. Ещё прошлым утром здесь ревели моторы, взрывались аплодисменты, вспыхивали камеры. Теперь всё выглядело так, будто праздник умер, но его забыли вынести. Баннеры провисли под мокрым ветром. Пластиковые стаканы валялись у ограждений. На асфальте ещё виднелись тёмные полосы шин — шрамы, оставленные скоростью. Дик припарковался у служебного въезда. Охранник узнал его лицо быстрее, чем прочитал удостоверение. Это было удобно и неприятно одновременно. Слава вообще часто походила на ключ от дверей, за которыми лучше бы не оказываться. У боксов его встретил Луис Альварес — мужчина лет сорока с усталыми глазами, масляным пятном на рукаве и видом человека, которому очень хотелось закурить, но он уже слишком давно пытался быть лучше своих привычек. — «Мистер Грейсон». — «Просто Дик». — «Тогда просто Луис». Они пожали руки. У Луиса ладонь была жёсткая, тёплая, с мозолями. Не кабинетный человек. Не тот тип, который красиво врёт без подготовки. — «Где Нара?» — «Внутри». Бокс команды был освещён резким белым светом. После мокрой улицы он казался операционной, где вместо тела на столе лежала чужая карьера в машинной обёртке. Инструменты стояли ровно. Кабели были смотаны аккуратно. На стене висели планшеты с телеметрией, графиками, картами трассы. Всё говорило о контроле. Фиксация, с которой до скрежета знаком и сам Дик лично. И именно поэтому было так мерзко понимать, насколько легко контроль на поверку оказывается иллюзией. Нара сидела у технического терминала. Молодая женщина с короткими чёрными волосами, в худи команды и с лицом, которое пыталось быть спокойным, но проваливалось в злость. Злость Дик уважал больше страха. Страх прятался. Злость искала выход. — «Вы адвокат?» — спросила она. — «Пока да». — «“Пока”?» — «Всё зависит от того, сколько людей сегодня решит солгать мне в лицо». Нара криво усмехнулась. — «Тогда вам тут понравится». Она достала из кармана маленькую флешку и положила на стол, но пальцев сразу не убрала. — «Это копия. Я сделала её до сбоя». — «Кто ещё знает?» — «Луис. Теперь вы. И, возможно, тот, кто стёр архив». — «Покажите». Нара подключила флешку к ноутбуку. Экран мигнул. Запись была зернистой, серой, с дрожащей временной меткой в углу. Камера смотрела на узкий проход между трейлерами. Дождя тогда ещё не было. Люди проходили туда-сюда: механики, ассистенты, какие-то счастливые лишние люди с бейджами, чьё главное достижение заключалось в том, что они оказались рядом с победителем. Потом кадр на несколько секунд опустел. И появилась фигура. Капюшон. Бейсболка. Свободная куртка. Средний рост. Движения быстрые, уверенные. Не фанат, случайно забредший куда не надо. Не пьяный спонсор, ищущий туалет, достоинство или оба сразу. Человек знал, куда идёт. Он остановился у трейлера Джейсона, достал что-то из кармана. Дверь открылась почти сразу. — «Электронный замок?» — спросил Дик. — «Да», — ответила Нара. — «У Джейсона персональный код. У команды есть аварийный доступ, но каждое открытие логируется». — «И лог?» Она щёлкнула по клавишам. На экране появилась строка. [Access: Jason Todd / Personal code / 21:43] Дик молча смотрел на неё. — «Он был на приёме после гонки в это время», — сказал Луис. — «У нас есть фото. Сотни фото. Он стоял у подиума с чёртовым кубком в руке». — «Значит, кто-то использовал его код». — «Или заставил систему думать, что использовал его код», — сказала Нара. — «Но тут хуже». Она перемотала запись. Фигура вышла из трейлера через три минуты. В руке ничего заметного не было. Потом ушла в сторону боксов. Через несколько минут на записи появился Джейсон. Он шёл неровно. Не пьяно. Не расслабленно. Именно неровно — будто тело запаздывало за командами мозга. Он остановился посреди прохода, приложил руку к стенке трейлера и склонил голову. Дик наклонился ближе. — «Что с ним?» — «Вот именно», — тихо сказала Нара. — «Он не был таким после награждения. Да, выпил. Да, орал, смеялся, обнимал всех подряд, как придурок. Но он держался нормально. А тут…» На экране Джейсон повернулся, будто услышал чей-то голос за кадром. Камера не захватывала говорившего. Затем он сделал шаг в сторону и исчез за краем изображения. — «Куда ведёт эта зона?» — «К сервисному коридору. Оттуда можно пройти к боксам, парковке участников и закрытому выезду». — «Там есть камеры?» Нара посмотрела на него так, как смотрят на человека, который всё ещё надеется на приличия в мире, где люди придумали налоговые декларации. — «Были». — «Повреждены?» — «Архив пустой за двенадцать минут. Не битый. Не сбойный. Пустой. Как будто система в это время ничего не записывала». Дик выпрямился. Пустота в записях всегда говорила громче изображения. Люди любят оставлять следы, даже когда стараются не оставлять. Но пустота — это уже не небрежность. Это рука. Чёткая, уверенная, заранее знающая, куда нажать. — «Кто имел доступ к архиву?» Нара назвала имена. Три системных администратора трассы. Два специалиста подрядчика. Руководитель безопасности. Один представитель лиги. И технические аккаунты команд: ограниченные, но всё же достаточно широкие, чтобы кто-нибудь талантливый устроил маленький цифровой пожар. — «Прекрасно», — сказал Дик. — «Список подозреваемых размером с телефонную книгу. Безопасность уровня “оставьте дверь открытой, но повесьте табличку ‘не входить’». Луис нервно хмыкнул. А вот Нара не улыбнулась — она открыла ещё один файл. Снимок с телеметрии. Сухие цифры, временные метки, параметры запуска, состояние двигателя, давление, температура, электронные блоки. Для большинства людей это было бы бессмысленным набором строк. Для Дика — тоже почти. Но он достаточно долго работал с экспертами, чтобы знать: иногда убийца пишет признание не словами, а отклонением в протоколе. — «Машину запустили в 22:18», — сказала Нара. — «Сервисный режим был активен за четыре минуты до запуска». — «Можно завести Corvette через сервисный режим?» — «Нормально — нет. Но можно обойти часть проверок, если у тебя есть физический доступ к диагностическому порту и нужный пакет авторизации. Это не то, что делает случайный идиот с YouTube-гайдом». — «Кто-то из команды?» — «Или кто-то, кто получил доступ к оборудованию команды». Луис резко отвернулся, и Дик это заметил. — «Луис?» Тот провёл рукой по лицу. — «У нас пропал диагностический планшет. Один из резервных. Мы думали, его просто унесли в соседний бокс после квалификации. Такое бывает». — «Когда заметили?» — «После аварии». — «Удобно». — «Вы думаете, я этого не понимаю?!» — вспыхнул Луис. — «Я сам подписывал инвентарь! Это мой бокс. Моя команда. Моя ответственность». — «Сейчас ваша ответственность — сохранить то, что ещё не украли, не стёрли и не подбросили», — сказал Дик. — «Самобичевание оставим на потом. Оно популярно, но в суде бесполезно». Луис сжал зубы и кивнул. Нара со вздохом отсоединила флешку. — «Что теперь?» Дик достал из атташе чистый целлофановый конверт, взял флешку за края и вложил внутрь. Подписал время, место, имя Нары и Луиса. В таких мелочах не было героизма — только скучная, занудная гигиена доказательств, без которой любая правда в суде превращалась в красивый мусор. — «Теперь вы перестаёте обсуждать эту запись вслух», — сказал он. — «Не потому что мы её прячем. Потому что если тот, кто стёр архив, узнает, что копия существует, следующей может исчезнуть не запись». Нара побледнела, но взгляда не отвела. — «Вы думаете, они могут зайти так далеко?» Дик посмотрел на застывшее на экране изображение Джейсона — фигура в проходе, рука на стене, голова опущена, тело уже предаёт его за несколько минут до того, как мир решит назвать это преступлением. — «Каталина Флорес мертва», — сказал он тихо. — «Кто-то уже зашёл далеко». В боксе стало очень тихо. За стенами гремел дождь. Где-то вдалеке хлопнула дверь. На трассе скрипнул металл, качнувшись под ветром. Мир продолжал работать, равнодушный и отвратительно исправный. Дик убрал конверт во внутренний карман. — «Мне нужны имена всех, кто подходил к бутылке воды Джейсона. Все, кто был рядом с ним после награждения. Все, кто мог видеть его код. Все, у кого был повод ненавидеть его достаточно сильно, чтобы не просто сломать карьеру, а повесить на него убийство». Луис мрачно усмехнулся. — «Это будет длинный список». — «Списки и существуют для того, чтобы портить людям вечер». Нара поднялась из-за терминала. — «Я соберу всё, что есть по телеметрии». — «Не через сеть», — сказал Дик. — «Только локальные копии. И ничего не отправляйте мне обычной почтой». Она кивнула. — «Поняла». Дик уже направился к выходу, когда Луис окликнул его: — «Грейсон». Он остановился. — «Джейсон правда сказал, что не был за рулём?» Дик обернулся. В лице Луиса было что-то тяжёлое. Не просто страх за команду. Не просто вина механика. Там была странная, почти отцовская беспомощность человека, который видел, как кто-то вырастает из дикого мальчишки в чемпиона, и теперь впервые не мог починить поломку гаечным ключом. — «Да», — сказал Дик. — «Сказал». — «А вы ему верите?» Дик не ответил сразу. За его спиной дождь чертил по асфальту косые линии, будто кто-то методично перечёркивал вчерашний день. — «Я верю, что кто-то очень хочет, чтобы ему не поверили». Это было не то же самое. Но пока — достаточно. Дик кивнул Луису и вышел из бокса, не ускоряя шаг, хотя внутри уже всё работало на пределе. Спешка была роскошью даже для тех, у кого не было камер, судов и людей, готовых вывернуть любую неосторожность наизнанку. Он остановился у стеклянной двери, за которой дождь полосовал парковку тонкими серыми нитями. Где-то там стоял чёрный Ducati на месте B-12. Где-то там висела куртка Джейсона, возможно, с ключами в кармане. И между этими двумя простыми фактами зияла дыра, в которую кто-то очень старательно попытался сбросить целую человеческую жизнь. Он достал телефон, открыл чат с Барбарой и напечатал: «Нужны все данные по девушке с видео. И проверь, кто имел доступ к сервисному коридору между 21:40 и 22:30». Палец завис над экраном на секунду, прежде чем он добавил: «Это уже не авария». Сообщение ушло. За его спиной бокс гудел электричеством и чужой тревогой. Перед ним трасса тонула в дожде, в свете прожекторов, в размазанном блеске мокрого асфальта. Дик убрал телефон в карман и шагнул наружу. Кто-то построил для Джейсона Тодда идеальную клетку. Теперь оставалось выяснить, кто забыл проверить, умеет ли запертый в ней зверь кусаться.