6.

      Лу тихо вздохнула. Теснее прижавшись к Марку, прикрыла веки. Недавняя сонливость растворилась в ночной дымке, изгнанная тревожными мыслями. Тело, утомлённое страстью, нежилось в крепких объятиях, разум же беспокойно метался, сводя на нет сладкое послевкусие прошедшего вечера.       Отношения с Марком длились уже полгода. Начавшийся неожиданно для обоих бурный роман незаметно перетёк едва ли не в совместную жизнь. Лу сама не заметила, как перестала возвращаться к себе. Всё случилось само собой. Он её не приглашал, а она не напрашивалась, но каждый вечер их дороги неизменно сходились у его порога. Чужие стены постепенно становились своими. Связка ключей потяжелела, в шкафу потеснились его рубашки, уступая место её вещам. Она по-прежнему жила на полную: байк, ночные прогулки, посиделки в баре или спокойный вечер за просмотром фильма, долгий сон по выходным — с той лишь разницей, что теперь у этой свободы появился постоянный спутник.       Пожалуй, ещё ни с кем ей не было так хорошо и спокойно. Раньше Лу казалось, что Жонсьер — редкий экземпляр высокомерного мудака, а теперь она не могла представить себя отдельно от него. Она полюбила их общие ритуалы: утренний душ на двоих, ночи, пропитанные страстью, и те обжигающие взгляды, которыми они перебрасывались на скучных приёмах. Ей доставляло почти физическое удовольствие дразнить его в разгар рабочего дня очередным нюдсом, зная, какую бурю это вызовет в нём ночью. Даже ссоры их были своего рода искусством. Два упрямых характера сталкивались, высекая искры, но это противостояние неизменно заканчивалось капитуляцией и безудержным сексом. В такие минуты и без того темпераментный Марк становился совсем уж неистовым, доводя Лу до грани умопомрачения.       Больше всего Лу ценила в их отношениях легкость. Марк не давил, не требовал, не ставил условий… Он просто был рядом. Но две недели назад мир дал трещину. Правда обрушилась на неё внезапно, лишив привычного равновесия, и с каждым днём притворяться становилось всё труднее. Жонсьер, чутко уловивший перемену, попытался прощупать почву. А наткнувшись на её неумелую ложь, не стал настаивать на искренности. Марк отступил, приняв правила её игры. С тех пор в уголках его глаз залегли горькие морщины, которых она не замечала раньше, а в самом взгляде поселилась едва уловимая печаль.       Лу совершила главную ошибку: позволила себе привязаться. И это пугало. Ей было страшно до дрожи в коленях. Былая лёгкость, которой она так дорожила, подёрнулась тонкой коркой льда. Налётом сомнений и страха перед завтрашним днём. Бесконечные «а что, если...» роились в голове, не давая покоя.       Вслушиваясь в размеренное дыхание Марка, она горько усмехнулась. «Привязанность» — так она предпочитала это называть. Нагло врала самой себе, хотя в глубине души знала: эта формулировка была так же далека от истины, как Лу — от мысли продать любимый байк. Признаться — хотя бы себе — в том, что полюбила Жонсьера, было страшно до чёртиков. Не влюбилась, а действительно полюбила. Сильно. Отчаянно. Так безнадёжно, что от перспективы потерять его, внутри всё выгорало, оставляя лишь желание зарыться лицом в подушку и зарыдать в голос.       Одновременно со столь шокирующем открытием пришло ещё одно осознание: она не знает, что эти отношения значат для Марка и значат ли что-то вообще. Они никогда не обсуждали происходящее между ними, не говорили о будущем, не строили длительных планов, просто проводили вместе всё свободное время, стараясь не упускать и минуты.       Марк открывался для Лу с неожиданных сторон, очаровал так незаметно, что она поняла это, лишь прикипев к нему всей душой. Опасный контраст стал её личной зависимостью, сводил с ума. Жёсткий, язвительный и резкий со всем миром, рядом с ней Марк становился иным: чутким, нежным, внимательным. Да и любовником оказался сногсшибательным. От его страсти и напора у Лу просто сносило голову.       Лу по кругу обдумывала ситуацию, понимая, что выбор невелик. Все варианты в итоге сводились к двум знаменателям: уйти сейчас или открыться и ждать удара. И, если Марк не разделит её чувств, то, резать по живому. Круг замыкался на расставании, и это осознание затягивалось на шее тугой петлей. Лу до чёртиков боялась этого «конца». Ей казалось, что, оборвав отношения, она просто перестанет существовать.       Был и третий сценарий: не менять ничего и ждать, к какому берегу их прибьёт. Пожалуй, это была самая комфортная из ловушек, но Лу понимала: неопределённость — плохой союзник. Эта недосказанность разъедала её, как река подтачивает берег, заставляя почву уходить из-под ног. Их близость, прежде дарившая покой, теперь тянула на дно, становясь предвестником медленной смерти. Лу тонула в этом молчании, понимая, что финал у такого заплыва может быть только один.       Оказавшись на распутье, она не знала, как поступить, и продолжала изводить себя сомнениями и бесконечными переживаниями.       Лу распахнула глаза. Панорама ночного города на миг отвлекла её, поманив своей красотой. Центр за окном сиял, равнодушный к её тревогам. Марк безмятежно спал, воплощая собой саму надежность. Глядя на него, Лу ощущала себя под защитой, которой так боялась лишиться.       Она прижалась теснее. Устроившись головой на его груди, замерла, боясь пошевелиться и разрушить этот момент иллюзорного спасения. Она жадно впитывала его близость, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти это мгновение, и горько вздохнула. Крепко, до цветных пятен перед глазами, зажмурилась и выдохнула в пустоту спальни:       — Я люблю тебя, Марк. Очень люблю… и совсем не знаю, что с этим делать.       Идея была проста: попробовать сказать о важном, когда он не сможет её услышать. Понять, что это лишь слова, пусть и способные всё изменить. Быть может, если она заставит себя произнести их однажды, то сможет повторить и потом, когда он будет бодрствовать.       Едва последний звук слетел с её губ, Лу оцепенела. Сердце, ещё минуту назад размеренно стучавшее почти у самого её уха, начало отбивать лихорадочный ритм. Словно в ответ, сердце Лу тоже бешено застучало. Паника накрыла столь стремительно, что Лу с трудом сдержалась, чтобы не вскочить с кровати. Желание бежать без оглядки почти оглушило.       Она резко втянула в себя воздух и задержала дыхание, боясь пошевелиться. Голос Марка, хриплый и взволнованный, прорезал ночную тишину. Его шёпот показался Лу почти громогласным.       — Что ты сказала? — осторожно спросил он.       — Ничего, — тут же отозвалась она, почти готовая сорваться с места, лихорадочно вспоминая, где бросила ключи от байка.       Лу ахнула от неожиданности, когда Марк одним движением скинул её с себя и навис сверху, вжав в матрас. Попросил. Нет, потребовал, обдав её губы горячим дыханием:       — Повтори.       Она отчаянно замотала головой из стороны в сторону. Впрочем, почти тут же сдалась. Какой смысл отнекиваться, если он всё равно уже слышал. Вот она — прекрасная возможность внести ясность в их отношения.       Упрямо желая оттянуть момент неизбежного, Лу пробормотала:       — Ты же спал…       — Уже полчаса как нет, — ответил Марк. — Слушал, как тяжело ты вздыхаешь, и гадал, что такого хочешь, но не можешь мне рассказать.       Лу выдохнула. Снова зажмурилась и прошептала:       — Я… Кажется, я люблю тебя…       Несколько мгновений Жонсьер молчал, внимательно всматриваясь в её глаза в полумраке комнаты, а после произнёс:       — Тогда ты должна понимать, что твоё признание повлечёт за собой последствия…       Внутри всё оборвалось, тело словно парализовало от страха. Последняя, крошечная надежда на счастливый исход растаяла в ту же секунду.       Впрочем, как следует осознать этого Лу не успела. Марк продолжил:       — Теперь ты на всю жизнь застрянешь       здесь. Со мной.       — Что? — почти прохрипела она, не до конца осознавая, а может, просто не веря. — Марк, ты…       Жонсьер заглушил её вопросы поцелуем. Горячие губы опалили её осторожно, почти бережно, открывая Лу те грани чувств, что он так долго прятал. Коснувшись скулы кончиком носа, он выдохнул прямо в губы слова, от которых по коже разбежались мурашки:       — Я никогда тебя не отпущу, Лу. Просто не смогу. Потому что тоже люблю тебя.       Сердце Марка, казалось, билось в унисон с её бешеным пульсом. Дыхание перехватывало.       — Правда?       — Правда, — он запечатал это признание новым поцелуем, окончательно стирая все сомнения.