***

      Риббит рассеялась отнюдь не из-за всепоглощающего стресса. Даже в этом далеком от реальности места ее сразило ужасно обыденное явление материального мира – рак. Он был с ней так давно, что она уже не могла вспомнить первых слёз матери, пролитых на ее медицинскую карту. Но при этом же, ей с трудом вспоминалось что-то кроме больничных стен и катетеров. Поражение просто родилось вместе с ней, и с ней решило и покончить.       Она не боялась этого места. Появившись на сцене под светом софитов, в ней было жизни столько же, сколько и безразличия. Риббит не волновали выходы или давящие стены, навязчивые незнакомцы или странный конферансье. Тогда она лишь искала покой в этом самом беспокойном цирке.       Помню, как лег рядом с ней на полу, как она рассмеялась тогда моему комичному виду, как поняла, что выглядит не лучше. Я поднял ее с плинтуса дряхлой платформы, помог, расшевелил, но лучше бы оставил прям там. Никогда не прикасался, не смотрел в радужку выцвевших глаз, не трогал за живое. Больше не бился бы током о холодную кожу ее аватара, не слышал бы сопенья у себя на плече, не слушал бы грусть, рассказываемую с сухой меланхолией на лице. Я хотел забыть, но так и не смог.       Когда она заметила трубку в зубах управляющего этим безумием челюстного протеза, я впервые увидел тот самый обманчивый блеск ее перитовых глаз. Я почти подпрыгнул, когда обнаружил Риббит за грудой разноцветных кресел с пачкой украденного у Кейна табака, завернутого в самокрутки. Испуганные глаза её уставились на меня, будто я ее мать, а она шкодивший подросток. Помог ей настолько, насколько умел курить сам. Поджёг сигарету припасенными на "всякий случай" спичками и вручил ей. Клянусь, она вдохнула так много, сколько позволяли ее несуществующие лёгкие. Риббит зажмурила глаза, на кончиках морщинок выступили слёзы. Но ее лицо тогда, когда она откашлялась от едкого дыма, пылало восторгом.       Ее прорвало на чувства: предложение за предложением из нее сыпались искры той маленькой непослушной девочки, которой ей так и не дали побывать. Будто в алкогольном опьянении, ее штормило эмоциями, а я тонул в цвете ее восторженных глаз. Я даже не помню, в какой момент почувствовал горький вкус ее губ на своих. Запястья перехвачены, дыхание сбивчивое, сигара потушена об обивку ближайшего сваленного дивана. Кажется, я слишком быстро проникся ей.       Все дни тогда летели моментами. Она была со мной, и я учил ее незнакомому ей "быть". Да, плохому, но действенному. Всего один человек, и вот я снова шкет с яблочным сидром в пакете от сока, без прав в чужой машине, с заряженной пушкой, стреляющий по неповинным облакам. Риббит пылала энтузиазмом потерянных лет, прожигала мне тело своими прикосновениями, жгла смехом и каждым пройденным с ней ярдом. Как жаль, что ее спичечное время так быстро на этом прогорело.       Мы сидели у нее в комнате, облокачиваясь на высокий стол, говорили о том, кем мы были для этого поганого места, кем стали для этих обшарпанных скукой шатров. В полутемках гирлянд сразу показалась молния, прошедшая по ее телу. Страх почти парализовал меня, когда грудь Риббит поплыла ядовитым пигментом глазастых теней. Лишь пару секунд назад она улыбалась, сейчас – заливалась кошмарным кашлем колючих нестабильных помех. Я хватался за ее тонкие плечи, за ладони, за склонившееся лицо, не в силах оторвать беспомощный взгляд от пожирающей ее бездны. Я метал, крошил, брал и ошпаривался едким веществом, забирающим у меня её. Слёзы катились по остекленевшим от ужаса глазам, но все прекратилось, когда она посмотрела на меня вновь. Измученным взглядом опять потускневших глаз она улыбалась мне, улыбалась без уже пропавшего в битых пикселях рта. Время замедлилось, дало насладиться мгновением последнего ее откровения, последнего немого слова.       А потом взрыв. Ее тело, быстро вздувшееся копошащимся облаком тьмы, разорвалось, как нагретый попкорн. Черным яросным дымом она обняла меня в последний раз, но я уже не чувствовал боль. Я очнулся уже на краю затхлых, ненавистных мне похорон. Кажется, я так и не смог бросить это всё. ***             Кролик лежал на сцене, подавляемый приглушённым светом закулисных ламп. Пораженный вирусом воспоминаний, он пытался забыться в струйке тянувшегося от его рта сигаретного дыма. С того времени фильтры в папиросах стали более сносными. Ему отчего-то казалось это забавным.       Рефлексируя, тот почти не заметил тихие шаги босых ног, направляющиеся к нему. Звонкие колокольчики ритмично позвякивали, хотя было ясно, что их владелец этого не хотел. Полностью из границ подсознания ушастого вывел шарнирный скрип близко опускающейся фигуры. Она прилегла рядом, на холодный, уже ламинатный пол. — Ты снова куришь. Вредно. Знакомый голос девушки в шутовском колпаке произнёс слова не в лицо – куда-то ввысь, вслед удаляющемуся дыму. Ответа не последовало. Арлекин не пролонгировала, просто продолжила лежать рядом.       Вдруг ее пальцы нежно коснулись свободной руки кролика. Они не требовали, не настаивали на чём-то, просто аккуратно проходились по тёплой шерсти, напоминая о своём присутствии. Еще недолго, и кролик сделал последний дымный вздох. Затушив окурок о пол, тот медленно переплел хрупкие пальцы шарнирной куколки со своими. Шут улыбнулась, мягко прикрыв глаза, но в следующую секунду ее ушастый друг навалился сверху, обнимая всем телом. Расплывшись в неожиданных объятиях, она даже не подозревала, что своим обычным жестом присутствия, возместила то важное, что до нее заполнял лишь дым коптящих сигарет.