Я не могу всё разрушить , Куликова

Утро началось с того, что стикер из кармана выпал. Максим зашёл в гримёрку, переоделся в халат, сунул руку в нагрудный карман — пусто. Сердце ухнуло вниз. Он обыскал пол, стол, вчерашние брюки, которые висели на спинке стула. Нигде. Стикер с её почерком — «Вкуснее, чем в буфете. Ты волшебник» — исчез. Он нашёл его через десять минут в коридоре, возле двери в мужской туалет. Лежал на полу, затоптанный, надорванный. Кто-то прошёлся каблуком по её словам. Максим поднял бумажку, расправил дрожащими пальцами, прижал к груди. — Потерял что-то? — раздался голос за спиной. Он обернулся. Света, костюмерша, смотрела с любопытством. — Список продуктов, — соврал он. — Всё нашёл. Сунул стикер в карман джинсов — туда, где не вывалится. И ушёл, чувствуя на себе её взгляд. На площадке сегодня была сцена ссоры. Брагин и Марина кричат друг на друга в ординаторской, бросают бумаги, хлопают дверью. Режиссёр хотел «настоящей злости», попросил не жалеть голосовые связки. — Мотор! Максим вошёл в кадр. Она стояла у стола, руки скрещены на груди — поза закрытости, защиты. Глаза горят. Не наигранно. — Ты ничего не понимаешь, Олег! — её голос дрожал. — Ты просто боишься, что кто-то окажется сильнее, умнее, лучше. Что кто-то займёт твоё место. Это не карьеризм, это животный страх. Он должен был ответить жёстко. Но слова застревали. Он смотрел на её сжатые челюсти, на то, как она вцепилась пальцами в собственные предплечья, и не мог играть агрессию. Потому что она говорила не как Марина. Она говорила как Мария — ему, Максиму. О его страхе разрушить то, что есть, рискнуть и потерять всё. — Ты… — начал он и запнулся. — Стоп! — режиссёр недовольно нахмурился. — Максим, не тот настрой. Она тебя бесит, а ты смотришь как на… как на что-то родное. Давай злость, соберись! — Извините, — кивнул он. — Перебьём. Посмотрел на Марию. Она стояла, опустив глаза, и кусала губу — ту самую. Он знал: она виновата, что он сбился, потому что её текст был слишком личным. Она сделала это намеренно? Или просто сорвалась? — Маш, — тихо позвал он, пока ассистенты переставляли свет. Она подняла взгляд. В нём — извинение и вызов одновременно. — Давай заново, — сказал он. — Но ты будь аккуратнее. — Не могу, — прошептала она. — У меня внутри всё кипит. Если я не выкричу это сейчас, я лопну. Второй дубль. Она кричала по-настоящему. Так, что жилка на шее вздулась, а на глазах выступили слёзы — не по сценарию, свои. Максим сломался. Вместо того чтобы повысить голос в ответ, он подошёл к ней вплотную, взял за плечи (этого не было в мизансцене) и сказал тихо, почти беззвучно: — Хватит. Камера снимала. Оператор не выключил. Режиссёр замер, глядя в монитор. — Хватит, — повторил он, глядя в её глаза. — Не надо так кричать. Я всё понял. То есть он ответил Максим, а не Брагин. Он ответил ей, а не Марине. Мария выдохнула. Слёзы потекли по щекам — крупные, настоящие, без актёрского контроля. И она вдруг уткнулась лбом ему в грудь. На секунду. На одно короткое, бешеное мгновение. Потом отстранилась, вытерла щёки тыльной стороной ладони и сказала громко, для всех: — Извините, переволновалась. Давайте ещё раз. Режиссёр молчал. Потом кивнул оператору: «Оставьте этот дубль на всякий случай. А сейчас третий — по тексту, сухо, без истерики». Третий дубль отыграли механически. Никто не кричал. Никто не подходил близко. Профессионально. Холодно. Как в прописи. Но вечером, когда съёмки закончились, Мария не пошла к себе. Ждала его у выхода, прижавшись спиной к холодной стене. Без грима, в своём свитере и тех самых кроссовках со шнурками, которые он вчера завязал. — Подбросишь? — спросила. Устало, почти без надежды. — Садись, — кивнул он. В машине они молчали первые пять минут. Молчали на светофорах. Молчали, когда он свернул не в сторону её дома, а в сторону набережной, где никто не ходил поздно вечером. — Зачем мы это делаем? — спросила она наконец, глядя в окно на тёмную воду. — Зачем мы делаем вид, что можем быть просто друзьями? — Потому что другого не дано, — сказал он, и голос его сел. — А если я не хочу «дано»? Если я хочу выбрать? — Выбор уже сделан, — он сжал руль так, что побелели костяшки. — У тебя муж, у меня жена. У нас дети, работа, контракты. Мы не подростки, чтобы разорвать всё ради… ради того, что даже назвать боимся. — Ради любви, — сказала она. Просто. Громко. В лоб. Он замер. Машина стояла на пустынной парковке у реки. В салоне горел только слабый свет приборной панели, и в этом свете её лицо казалось бледным, почти призрачным. — Ради любви, — повторила она тише. — Я назвала. Это не страшное слово, Максим. Страшно то, что мы с тобой восемь лет делаем вид, будто его не существует. — Маша, — он повернулся к ней. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? Не говорить? Хорошо, не буду. Буду пить твой чай, прятать бумажки с твоими записками в кошелёк, буду засыпать и просыпаться с мыслью о тебе. И молчать. Я умею молчать, Макс. Я восемь лет молчу. Она замолчала. И в этой тишине он услышал, как она плачет. Беззвучно. Только дыхание сбивается, только плечи дрожат. Он протянул руку и накрыл её пальцы, лежащие на коленях. Не взял за руку — просто накрыл. Тепло. Боль. — Я не могу, — прошептал он. — Не могу сейчас ничего решать. Не могу тебе ничего обещать. Но я… Она ждала. — Я не могу без тебя дышать, — выдохнул он. — Вот так. Это всё, что у меня есть. Мария повернула ладонь и переплела их пальцы. На этот раз — медленно, осознанно, не прячась. Через пять минут он отвёз её домой. У подъезда она вышла, наклонилась к открытому окну и сказала: — Спасибо, что подбросил. — Пожалуйста. — Ты завтра приедешь? — Как всегда. Она кивнула, развернулась и пошла ко входу. На полпути обернулась. Улыбнулась — тускло, через силу, но тепло. У него внутри перевернулось всё. Он ехал домой и всю дорогу сжимал руку, которую она держала. Там ещё осталось её тепло. Или ему только казалось. Дома жена спросила: — Ты чего такой бледный? — Устал, — ответил он. — Сцена тяжёлая была. Она не стала уточнять. А он лёг в кровать, закрыл глаза и прокрутил в памяти каждую секунду их разговора. Её пальцы в его руке. Её шёпот: «Ради любви». Она назвала. Слово прозвучало. И теперь его нельзя было сделать ненастоящим. Ночью она прислала фото. Весы в ванной — стрелка замерла, и поверх фото надпись: «Похудела на два килограмма. Это ты виноват — от волнения есть не могу». Он усмехнулся в темноте. Написал: «Ешь. Ради меня. Я волнуюсь». «Ради тебя?» «Ради меня». «Хорошо. Завтра съем бутерброд. И запишу в дневник: "Сегодня я ела ради Максима Аверина"». «Запиши. Я проверю». «Ты смешной». «Ты невыносимая». «Знаю. Иди спать». «Иди ты». «Вместе?» Это сообщение висело непрочитанным минуту. Он смотрел на экран, и пульс стучал в висках. «Вместе» — шутка. Безобидная. Но она же не шутила. И он понимал это. Он ответил: «Спокойной ночи, Маш». Она: «Спокойной ночи, Макс. Спасибо, что подбросил». Он уже ответил на это. Она повторила — как кодовую фразу. Что-то, что можно показывать всем, но внутри будет другой смысл. Он понял. «Всегда пожалуйста», — отправил он. «Всегда» — это было почти обещание. Той ночью он так и не уснул. Лежал, глядя в потолок, и чувствовал её пальцы в своей руке. Чувствовал так явственно, что, когда провалился в забытье под утро, ему приснилось, что они идут по набережной, а она смеётся и держит его за рукав куртки, как держала когда-то в перерывах между съёмками — легко, по-дружески, но в этом «по-дружески» было всё. А утром он проснулся от будильника и первым делом проверил телефон. Ни одного сообщения. Но это было даже к лучшему. Потому что если бы она написала, он бы не выдержал и приехал к ней на час раньше. А так — будет ровно к восьми, с кофе и с той улыбкой, которую она называет «твоей уставшей, моей любимой». И никто не узнает, почему он сегодня привёз два стакана. Просто потому что один — для неё. Всегда для неё.