Семь сорок пять

На следующий день он приехал в 7:42. В руках — маленький букет. Не розы, не гладиолусы, а тонкие веточки гипсофилы: белые облачка на зелёных стеблях. Скромно. Почти незаметно. Если спросят — для декорации, для вазы в кадре. Гримёрка Марии была пуста. Он зашёл, поставил букет в пластиковый стакан с водой (нашелся на подоконнике), пристроил рядом стикер: «Просто потому что. 7:42». И вышел, стараясь не наследить. В своей гримёрке он ждал. Сердце колотилось как у мальчишки. Он смотрел в телефон — 7:51, 7:53, 7:58. В 8:03 пришло сообщение. «Это гипсофила?» «Да». «Ты ненормальный. Откуда ты знаешь, что я люблю гипсофилу?» «Ты говорила три года назад. В гримёрке. Сказала, что на свадьбу подруги тебя украсили гипсофилой, и ты влюбилась». Пауза. Несколько минут. «Ты помнишь такое?» «Я помню всё, Маш. Это проклятие». Она не ответила. Но через пять минут он услышал её голос в коридоре — она разговаривала с костюмером, смеялась, звонко и чуть нервно. Он выглянул из-за двери: она шла мимо, несла букет в руке, не прятала, смотрела прямо перед собой. Но, поравнявшись с его дверью, чуть замедлила шаг и бросила быстрый взгляд внутрь. Их глаза встретились. Мгновение — и она отвернулась, продолжила идти, но уголки губ дрогнули. Он закрыл дверь и выдохнул. Сцена была тяжёлой: Брагин узнаёт, что Марина скрыла от него диагноз пациента. Ссора в ординаторской, битьё посуды — по сценарию он швыряет кружку об пол. Максим не любил такие сцены. Слишком много агрессии, слишком легко перейти грань и сделать больно по-настоящему. Но сегодня он был зол — не на Марию, на себя. На то, что не может подойти к ней при всех, взять за руку, увести. На то, что его жена вчера спросила: «Ты к кому-то уходишь?» — и он солгал. На то, что он стал лгать всем: жене, режиссёру, детям, себе. И эту злость он выплеснул в кадре. Кружка разлетелась осколками. Стул отлетел к стене. Он кричал — так, что охрип, так, что ассистентка за дверью испуганно охнула. Мария (Марина) стояла, не отступая, смотрела в упор, и в её глазах была не боль персонажа — настоящая, живая, оттого, что она видела его настоящую ярость, направленную не в текст, а в неё. — Стоп! — режиссёр вскочил. — Оху… потрясающе! Максим, это лучший дубль за сезон! Он не ответил. Стоял, тяжело дыша, глядя в пол, где валялись осколки. Потом поднял глаза на Марию. Она была бледна — не от грима, от испуга. Он сделал шаг к ней, но она отступила. Маленькое движение — полшага назад. И посмотрела на него так, будто видела впервые. Он понял: она испугалась не его, а того, что он может сделать. Не в кадре — в жизни. Что он сорвётся, разрушит всё, что они так долго строили. — Перерыв! — крикнул режиссёр. — Через час собираем следующий эпизод. Мария вышла первой. Он хотел за ней, но Света-костюмерша перехватила: «Максим Николаевич, у вас рукава разорваны, давайте я зашью». Он сел в кресло, пока игла бегала по ткани, и смотрел в дверь, куда она ушла. Он нашёл её через полчаса. Не в буфете, не в гримёрке. В подсобке, где хранились старые декорации — пыльные ширмы, сломанные стулья, коробки с новогодними гирляндами. Она сидела на перевёрнутом ящике, обхватив колени руками, и смотрела в стену. — Маш. — Не подходи, — сказала она, не оборачиваясь. Он замер у входа. — Я испугалась, — сказала она тихо. — Не той сцены. А тебя. Ты так кричал… Макс, я видела, это была не игра. Ты правда хотел разбить что-нибудь. — Хотел. Она повернулась. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы и напряжения. — Расскажи мне, — попросила она. — Что происходит? Что тебя гложет? Он сел на коробки напротив, упёрся локтями в колени, опустил голову. Молчал долго — так, что тишина стала плотной, почти материальной. — Жена спросила, — наконец выдавил он. — Вчера. «Ты к кому-то уходишь?» Я сказал — нет. Солгал. — Это не новость, — осторожно заметила она. — Мы оба лжём. — Дело не во лжи. Дело в том, что она… она не ревнует. Она спросила буднично, как «хлеб купил?». Ей всё равно, Маш. Ей давно всё равно. И это больнее, чем если бы она кричала и била посуду. Потому что это значит — нас с ней уже нет. И я не знаю, зачем мы до сих пор. Мария молчала. Потом протянула руку и взяла его ладонь — просто положила сверху, без слов. — Дома я тоже впустую, — сказала она после паузы. — Он смотрит сквозь меня. Не замечает, что я не сплю. Не замечает, что я плачу в ванной. Ему не до меня — работа, друзья, телефон. Я для него — предмет интерьера. — Зачем мы терпим? — спросил он, поднимая голову. В его глазах была такая усталость, что Мария на секунду отвела взгляд — не выдержала. — Потому что мы хорошие люди, — горько усмехнулась она. — Хорошие друзья, хорошие коллеги, хорошие родители. А хорошие люди не рушат семьи по щелчку пальцев. — Это не щелчок, — сказал он. — Это восемь лет. — Знаю. Они сидели, держась за руки, в пыльной комнате, заваленной хламом. Где-то за стеной ходили люди, гремели стульями, готовились к следующей сцене. А они — на кусочке остановленного времени. — Я не буду торопить, — сказала она. — Я никогда не скажу «уйди из семьи». Это не моё право. Но я прошу одного: не уходи от меня. Физически — нет. Не закрывайся, не молчи, не отталкивай. Я выдержу всё, кроме твоего молчания. — Я не уйду, — пообещал он. — Я не могу от тебя уйти, даже когда пытаюсь. Получается только кричать на тебя в кадре. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Тогда больше не кричи. Или кричи, но потом приноси гипсофилу. Договорились? — Договорились. Он всё-таки коснулся её щеки — большим пальцем провёл по скуле, стирая несуществующую слезу. Кожа была горячей. Она прикрыла глаза, подалась вперёд на миллиметр, но он убрал руку — вовремя. — Хватит на сегодня, — сказал он. — Идём. У нас сцена в приёмном покое. Вечером, когда они расходились по машинам, он сунул ей в карман куртки маленький шоколадный батончик. — Это ещё зачем? — спросила она. — Чтобы ты не худела от волнения. Ты обещала есть ради меня. Она закатила глаза, но батончик спрятала. Дома, разбирая карманы, нашла его. И под батончиком — ещё один стикер. «Ты самая красивая, когда не боишься. Не бойся меня. Я не укушу». Она прижала стикер к губам, потом спрятала в кошелёк — к тем, другим. Их уже было пять. И она знала, что будет шесть, семь, восемь. Столько, сколько понадобится. Чтобы не сойти с ума в одиночку. Ночью он приснился ей. Они шли по набережной, как тогда, но он держал её за руку — в открытую, при свете фонарей. Прохожие смотрели, но ему было всё равно. Он наклонился и поцеловал её в висок, и она проснулась от того, что её собственное тело выгнулось навстречу. В темноте спальни она улыбнулась, повернулась на другой бок и закрыла глаза, пытаясь вернуть сон. Он не вернулся. Зато утром пришло сообщение: «Мне приснилась набережная. Ты держал меня за руку». «И что я сделал дальше?» — спросил он. «Не помню. Наверное, разбудил телефон». «Прости». «Не надо. Я теперь весь день буду ходить и представлять, что было дальше». «Подсказать?» «Не смей». «Не буду. Приеду — покажу». Она не ответила. Но на площадку пришла с улыбкой, которую не могла скрыть даже в самых мрачных сценах. И режиссёр сказал: «Мария, вы сегодня светитесь — уберите, пожалуйста, у нас драма». «Извините», — сказала она, но уголки губ всё равно выдавали. Максим смотрел на неё из-за камеры и думал: надо сбавить обороты. А то нас спалят. Но ничего не мог с собой поделать. Он тоже светился. И это было опасно. И прекрасно.