ГЛАВА 1: Ликвидация

12 декабря 1960 года. 17:39 Доктор Том печатал отчёт на машинке. Клавиши стучали с монотонной, убаюкивающей точностью, но каждый удар отдавался в висках тупой пульсацией. *** ОТЧЁТ ОБ ЛИКВИДАЦИИ ОБЪЕКТА ОБЪЕКТ: PHAP-032 СТАТУС: ЛИКВИДИРОВАН ОТВЕТСТВЕННЫЙ ЗА НАБЛЮДЕНИЕ: ЗАХАРЧЕНКО ТОМ ЯРОСЛАВОВИЧ ДАТА ОТЧЁТА: 12.12.1960 ПРИЧИНА ЛИКВИДАЦИИ: Нарушение условий содержания: разгерметизация главной двери контейнера. НОМЕР ОТЧЁТА: 01960-0053 ПРИМЕЧАНИЯ: Улучшить СДС, провести проверку всех дверей комплекса, выделить помещение для удалённого управления дверями и А ч0АР ПмА-Б546?.. *** Он не заметил, как пальцы соскользнули с клавиш, и в строку влетела абракадабра. Доктор Том устало ударился лбом о край машинки — не больно, скорее по привычке. — Тридцать восьмой отчёт за день... — Его голос в пустой комнате прозвучал глухо, словно из бочки. — Как же меня это достало. Он поднял голову, снял очки и протёр стёкла халатом. Взгляд упёрся в голую бетонную стену с масляной краской цвета выгоревшей травы. Ни окон, ни иллюминаторов. Только тусклые лампы дневного света под потолком — они мерцали с едва уловимым, сводящим с ума ритмом. За двадцать лет работы в этом подземном комплексе Том почти забыл, как выглядит настоящий солнечный свет. Почти. — Господи, когда уже Уильям вернётся из своей кругосветки? — тихо проворчал он, обращаясь к потолку, где тянулись толстые вентиляционные трубы. — Мне одному заниматься всей этой бумажной волокитой? Он там, наверное, на палубе стоит, ветер в лицо, солнце... А я тут... Он отодвинул пустую чашку. Кофе давно выпили. Вторую? Третью? Он сбился со счёта. Горькая гуща застыла коричневой коркой на дне. Язык был шершавым от танина, а голова гудела так, будто внутри работал отбойный молоток. Том решил отложить всё к чёрту и пойти к своему начальнику. Он встал со стула, поправил халат — старый, выцветший до бледно-зелёного, с выцветшей нашивкой на груди. Протёр очки ещё раз, хотя стёкла уже были чистыми — просто жест от бессонницы. Потом нажал на рации тангенту: — Доктор Смидт, я к вам зайду сейчас. Стоит кое-что обсудить. Из динамика, прорезав шипение помех, прохрипело короткое: «Жду». Том вышел из комнаты. Длинные, буквально бесконечные зелёные коридоры уже давно не казались ему чем-то необычным. Он знал каждый стык бетонных плит, каждую лампу дневного света, каждая из которых мерцала с собственным, чуть разным ультразвуковым гудением. Воздух здесь всегда был спёртым, пахло озоном от старой проводки, машинным маслом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — запахом, который не выветривался никогда. Он проходил мимо разных секций и комнат. Большинство из них было давно заброшено либо закрыто сейчас на массивные засовы. С некоторых дверей уже сняли таблички, оставив только выцветшие прямоугольники на краске и глубокие царапины на металле — следы того, что живые организмы, которых здесь когда-то держали, пытались вырваться наружу. Том невольно замедлял шаг у секции «B-7». Теперь там было тихо — ни шагов, ни голосов, только редкие щелчки реле где-то глубоко в стенах да равномерный гул вентиляции, который не умолкал никогда, даже ночью. Особенно ночью. Вентиляционные шахты тянулись над головой, толстые, гофрированные, местами покрытые рыжими потеками ржавчины. Том иногда ловил себя на мысли, что комплекс дышит. Дышит тяжело, как старик с эмфиземой, — медленно, со свистом, с хрипом, но дышит. И если когда-нибудь эта дыхательная система остановится... Он отогнал мысль. Дойдя до кабинета, Том пригляделся к дверной панели. Панелька с вводом кода немного искрилась — через трещину в пластике пробивался слабый голубоватый огонёк. Разряд коротнул, и Том отшатнулся, машинально потирая пальцы, хотя ток его даже не коснулся. — Чёрт... — тихо выдохнул он, ощутив знакомый запах горелой изоляции. — Когда мы в последний раз меняли проводку? В сорок шестом? Сорок седьмом? Он осторожно, стараясь не касаться металлических частей, набрал код. Замок щёлкнул с натужным скрежетом — явно тоже просился на свалку, как и половина оборудования в этом комплексе. Кабинет доктора Смидта всегда казался Тому странным местом. Здесь пахло не бетоном, озоном и дезинфекцией, как во всём комплексе, а старой бумагой, кожей переплётов и чем-то сладковатым — то ли дорогим одеколоном, то ли трубочным табаком, который здесь никто не курил уже много лет. Стены от пола до потолка занимали шкафы и полки с книгами, папками и документами. Некоторые из них были такими ветхими, что Том боялся дышать рядом. Посередине, за массивным дубовым столом с бронзовым канделябром (откуда здесь канделябр в подземном бункере? — думал Том каждый раз, но так и не решался спросить), сидел доктор Смидт и что-то записывал в толстую синюю папку. Прямо над его головой низко гудел вентиляционный короб. Том давно привык к этому звуку, но сегодня гул казался громче, тревожнее, словно где-то глубоко в шахте застрял посторонний предмет. Том кашлянул в кулак. — Доктор Смидт... — Он сел на стул возле рабочего стола, постаравшись устроиться поудобнее, хотя сиденье было жёстким, как совесть. — Я хотел бы вот... поговорить с вами, обсудить одно дело. Доктор Смидт отложил ручку. Это была стальная перьевая ручка с золотым пером — он никогда не пользовался шариковыми, считая их «мещанской дешёвкой и признаком деградации». Он аккуратно закрыл папку, положил руки на стол и поднял взгляд. Глаза у Смидта были выцветшие, голубые, с сеткой морщин — усталые глаза человека, который слишком долго смотрел на то, что не должен был видеть никто, и слишком долго дышал этим спёртым, искусственным воздухом. — О чём же, Том? — спросил он. Голос глубокий, с лёгкой хрипотцой — там, где-то в глотке, будто тоже застоялась ржавчина. — О том, что я слишком перегружен бумажной волокитой. — Том почувствовал, как внутри закипает то самое раздражение, которое он копил неделями. — Плюс Уильям сейчас в своей кругосветке, и его обязанности просто-напросто перешли ко мне. Я веду протоколы, я пишу отчёты, я проверяю СДС, я латаю проводку, я... — Он запнулся, перевёл дыхание. Воздух был тяжёлым, влажным, и каждый глубокий вдох отдавал металлическим привкусом на языке. — Я считаю это немного несправедливым. Почему именно я делаю всю нудную работу? Почему не ваш брат? Какая-то предвзятость? — Он сделал паузу, понизил голос почти до шёпота, под гул вентиляции: — Дим, ну понимаешь же... Лицо Смидта мгновенно окаменело. — Я тебе здесь не Дима, — сказал он ледяным тоном, от которого у Тома пробежали мурашки по спине. — Доктор Смидт. Прошу соблюдать субординацию. Мы не в студенческой общаге. Мы не на поверхности, чёрт возьми. Здесь — научный комплекс особой важности. Под землёй. Где каждый дурацкий чих может разгерметизировать целый сектор. Вы выполняете всю эту, как вы выразились, «нудную» работу, потому что вы единственный среди всех, у кого есть аттестат МГУ тысяча девятьсот двадцать второго года! Я, может, и старше вас, но окончил обычный Дерптский университет. А Дерпт, знаете ли, не Москва. Уильям хоть и тот же Дерпт оканчивал, но всё равно учился дольше — был троечником и двоечником, его бы даже в техникум не взяли, будь моя воля. Том открыл было рот, но Смидт поднял палец. — А новых сотрудников мне брать рискованно, — продолжил он, и голос его вдруг стал тише, будто он боялся, что стены комплекса имеют уши. — Уильям — хоть и балбес, но родная кровь. А чужому я до сих пор не верю... А потому вы — единственный, кто «der versemmelt's nicht». Verstanden? Долгая пауза. Вентиляция вздохнула где-то над головой — глубоко, с хрипом. — Вы... вы только что ругались на немецком? — спросил Том с лёгким испугом, чувствуя, как холодок ползёт по позвоночнику. — Ругался? — Смидт приподнял бровь. В уголках его глаз появились лучики морщин — то ли усмешка, то ли усталость. — Это был комплимент, доктор Том. Самый высокий из возможных. Der versemmelt's nicht — «этот не испортит». Дословно, конечно, грубовато, но суть верна. — Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. — И да, конечно, я знаю немецкий. Откуда, по-вашему, у меня фамилия? Предки из Саксонии перебрались ещё при Екатерине. В любом случае... Смидт замолчал. Потер переносицу. Потом резко, будто приняв какое-то важное решение, открыл ящик стола и достал початую бутылку коньяка. Без этикетки, с сургучной печатью на горлышке. Бутылка звякнула о стеклянные стаканы, которые он извлёк следом. Том удивлённо вскинул брови. Раньше начальник никогда не пил при нём. Кофе — да. Чай — да. Но коньяк? — Я сейчас решаю очень сложный вопрос, — сказал Смидт, не глядя на Тома и разливая янтарную жидкость по стаканам. — Вы вообще заметили, что последние двенадцать экспериментов выходили из-под контроля? Вы заметили, что у нас нет достаточных мер для сдерживания того же PHAP-016? — Он поднял глаза. — Ещё месяц — и он порвёт свою дверь, как картонную. Нам нужно либо закончить производство искусственных живых организмов, ликвидировав большинство из них, либо найти деньги и материалы на укрепление защиты. — Доктор Смидт поднял руку, останавливая Тома, который уже открыл рот. — И стойте, ничего не говорите! Я знаю, что вы скажете. Да, у нас есть искусственно синтезированные материалы, которые выдерживают такую нагрузку. Но, как вы сами видите, их производство и синтезирование обходятся очень дорого. Настолько дорого, что даже нашёптывать такие суммы в кабинете начальника страшно. Том открыл рот, потом закрыл. Потом открыл снова. Гул вентиляции казался сейчас оглушающим. — То есть… — начал он медленно, стараясь подбирать слова. Горло вдруг пересохло. — Вы хотите сказать, что либо мы убиваем всё, что создали за двадцать лет, либо... просим денег у правительства? И правительство... закроет нас к чёртовой матери, как только узнает о нас, и чем мы тут занимаемся? — Не «закроет», — тихо поправил Смидт, пододвигая один стакан Тому. Коньяк пах дубом, сухофруктами и чем-то горьковатым. — Расстреляет. Как бешеных собак. А потом нашу работу назовут «преступлением против человечности» и спишут в архив под грифом «не подлежит разглашению». Если повезёт. Если не повезёт — нас выставят как козлов отпущения, а всё, что мы здесь строили, превратят в оружие. Том молчал. Коньячный стакан был тёплым от пальцев Смидта. — Именно поэтому, доктор Том, — сказал Смидт, приподнимая свой стакан, — я пью сейчас коньяк вместо чая. А вы пьёте чёртов кофе литрами. И советую вам налить себе что-нибудь покрепче. Он отпил половину одним глотком, не поморщился. Том смотрел на свой стакан, на янтарную жидкость, на блики тусклых ламп в её глубине. — Вы серьёзно? — спросил он наконец. — Ликвидация? Всех? — А у нас есть выбор? — Голос Смидта был спокойным, слишком спокойным. — PHAP-016 через месяц порвёт свою дверь. PHAP-032 мы уже ликвидировали — вы сами писали отчёт. PHAP-009... вы помните, что он сделал года два назад?.. И это лишь те, кого мы можем контролировать. Остальные — вопрос времени. Вопрос того, сколько ещё бетонных плит и армированных дверей мы сможем поставить между ними и собой. Материалы кончаются. Денег нет. Правительство узнает — закроет нас самих. Не как учёных, Том. Как преступников. Как тех, кто создал... это. Том поднял стакан. Глотнул. Коньяк обжёг горло, но он не кашлянул. Только зажмурился на секунду. — И как вы себе это представляете? — спросил он, поставив пустой стакан на стол. — У нас нет газа, нет препаратов для массовой эвтаназии... У нас вообще ничего нет, кроме кофе, коньяка и вчерашнего хлеба в столовой. Мы что, пойдём с ножом по камерам? С топором, как мясники на бойне? Смидт усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая. — Запасной план, — сказал он и полез в ящик стола снова. На сей раз достал старую, пожелтевшую папку с выцветшими чернилами на обложке. — «Альфа-чистка». Ещё тысяча девятьсот сорок четвёртого года утверждён. Рукописно. Собственноручно. Тогда я надеялся, что этот план никогда не понадобится. Думал, что буду жить всю свою вечную жизнь, а папка так и будет пылиться в сейфе. — Он положил папку на стол. — И вот, пожалуйста. Том взял папку дрожащими руками. Развязал тесёмки. Внутри лежали пожелтевшие листы, исписанные мелким, убористым почерком. Схемы вентиляции. Расчёты концентраций. Карта комплекса с отмеченными точками подачи. — Цианид? — прочитал он вслух и поднял глаза на Смидта. — Через вентиляцию? Вы хотите просто взять и... убить всё? Всё, что мы создавали двадцать с лишним лет? Каждую тварь, каждого... каждого, кому мы дали жизнь? — Да, — просто ответил Смидт. — Каждую. Без разбора. Потому что если мы оставим хоть одного — он либо убьёт нас, либо выберется на поверхность. А что будет тогда — я даже думать боюсь. Вы представляете себе PHAP-016 на свободе? В городе? В Москве? Даже на нашей Аляске он опасен. Том представил. И ему стало дурно. — Есть ещё одна проблема, — сказал Смидт, наливая себе второй стакан. На этот раз щедро, почти до краёв. — Система старая. Ты её проектировал в двадцать седьмом, а монтировали мы её в тридцать пятом. С тех пор её ни разу не тестировали. Вентиляция десять раз перестраивалась, добавлялись новые секции, старые блокировались. Часть труб заржавела, часть забилась. Я не гарантирую, что цианид дойдёт до всех камер. — То есть кто-то может выжить? — Голос Тома сел до шёпота. — Кто-то может выжить, — кивнул Смидт. — И тогда... тогда придётся, как вы выразились, «идти с ножом». Либо нам, либо им. Другого варианта нет. Том посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Странно. Должны были. Ещё минуту назад тряслись, а теперь — нет. — Когда? — спросил он. — Сегодня, — сказал Смидт и допил коньяк. — Чем раньше, тем меньше шансов, что кто-то поймёт, что происходит, и начнёт ломать двери изнутри. — Мне нужно... — Том запнулся. — Мне нужно выпить ещё. Смидт молча налил. Спустя несколько часов Система была готова. Хоть и не отличалась надёжностью. Старые клапаны заклинивало, манометры показывали чёрт знает что, а в одной из секций при тестовом пуске что-то громко хлопнуло, и из вентиляционной решётки повалил едкий белый дым. Оказалось — перегрелся вентилятор 1946 года выпуска. — Чёртово старьё, — выругался Смидт, наскоро перебирая схему. — Если бы у нас были нормальные деньги... — У нас нет нормальных денег, — напомнил Том. — У нас есть только мы, цианид и надежда, что не умрём первыми. Они надели старые противогазы. Резина задубела, пахла пылью и чем-то химическим. Стёкла запотели сразу же, и мир вокруг стал мутным, расплывчатым, как в кошмарном сне. — Готовы? — спросил Смидт, положив руку на главный рычаг. Панель управления перед ним была монстром из лампочек, тумблеров и стрелочных приборов. Многие лампочки не горели, многие стрелки дрожали, не доходя до нужных отметок. Том кивнул. Он вдруг понял, что не может говорить. Язык прилип к нёбу. В горле стоял ком. Смидт дёрнул рычаг. Где-то глубоко в недрах комплекса загудели насосы. Заурчали, застонали, будто просыпаясь после двадцатилетней спячки. По трубам пошёл газ — туда, в секции, в камеры, к тем, кого они создавали, кормили, изучали, а теперь... Час спустя Смидт обошёл комплекс с переносным газоанализатором. Том шёл следом, стараясь не смотреть на индикаторы, но смотрел. Красные лампочки горели почти везде. Почти. — Секция «C»... — пробормотал Смидт, глядя на прибор. — Концентрация ниже пороговой. Там засор в трубе, я знал. Чёрт. Чёрт! Он ударил кулаком по стене. Разбил костяшки в кровь, но, кажется, не заметил. — PHAP-016? — спросил Том. Спросил и понял, что боится ответа больше всего на свете. — Тишина, — ответил Смидт, прижимаясь ухом к массивной двери секции «C-7». — Ни звука. Ни движения. Может, подействовало. Может, концентрации хватило. А может, они просто затаились. Они помолчали. Вентиляция выла на одной ноте, откачивая остатки газа в фильтры. — Что теперь? — спросил Том. — Теперь, — Смидт снял противогаз и глубоко, жадно вздохнул, будто впервые за много часов, — теперь будем писать отчёты. Много отчётов. О ликвидации. О завершении проектов. И похороним всё это как можно глубже. Он посмотрел на длинный зелёный коридор, на бесконечный ряд дверей, за которыми когда-то теплилась жизнь. — А если кто-то выжил? — не унимался Том. Смидт повернулся к нему. Глаза у него были красными — то ли от газа, то ли от слёз, но Том не решился спросить. — Если кто-то выжил, — сказал Смидт тихо, так тихо, что слова почти тонули в шуме вентиляции, — то Господь ему не поможет. Потому что мы вернёмся. С ножом. С топором. С чем придётся. И мы сделаем это чисто. Он похлопал Тома по плечу. — Иди спать, Том. Завтра будет долгий день. Том кивнул. Повернулся и пошёл по зелёному коридору, считая лампы, считая стыки, считая свои шаги. Горло саднило. Во рту был привкус крови и металла. И коньяка. Он не обернулся. Боялся, что если обернётся, то увидит за спиной не доктора Смидта, не зелёные стены, а то, что они только что сделали. То, что нельзя будет исправить никогда. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ.