Глава 1: Алхимия недосказанности и невыносимого притяжения

Восьмой курс в Хогвартсе был похож на затянувшийся эпилог. Замок, зализывающий раны после пережитых потрясений, дышал не столько привычной магией, сколько призрачной тишиной. Каждый вернувшийся студент, независимо от факультета, нёс на себе отпечаток войны – кто-то с гордостью, кто-то с болью, а кто-то с едва заметной тенью, навсегда изменившей взгляд. Гермиона Грейнджер, конечно же, избрала проверенный путь: она решила заполнить эту тишину скрипом пергамента, шелестом переворачиваемых страниц и настойчивым гудением экспериментальных артефактов. Её пристанищем стала новая, специально оборудованная для выпускников лаборатория в подземельях – место, где воздух был густым от запахов трав, свежемолотых рунных камней и вековой магии, а свет от магических светильников мерцал, отражаясь от десятков зачарованных приборов, колб и незнакомых алхимических реторт. Именно здесь, склонившись над сложным трансфигурационным проектом, который мог бы стабилизировать потоки магического эфира – той самой невидимой субстанции, пронизывающей все и вся, – она проводила бессонные часы, пытаясь найти математическое равновесие в хаосе. И, разумеется, именно здесь она постоянно натыкалась на Драко Малфоя. Его присутствие было столь же неизбежно, сколь и назойливо. Он тоже был одним из немногих «возвращенцев», отбывающих что-то вроде академического наказания или, возможно, просто пытающихся доказать миру (и себе), что они еще чего-то стоят. Драко, с его неоспоримым талантом в прикладной Алхимии и глубоким, почти интуитивным пониманием Теории Эфира, был неотъемлемой частью любого серьезного магического исследования. Без его специфических познаний проект Гермионы, касающийся стабилизации этих самых эфирных потоков, был бы немыслим. Профессор МакГонагалл, с присущей ей дьявольской проницательностью и некой долей ехидства, объединила их в пару, прекрасно понимая, что это – идеальный способ выжать максимум из двух самых ярких, пусть и совершенно разных, умов на курсе. Идеальный или самоубийственный, зависело от настроения. — Ну, что, Грейнджер, – прозвучал его голос однажды поздно вечером, когда Гермиона, вся в саже от небольшого, но контролируемого выброса энергии, пыталась с помощью хитроумных Щипцов Перемен выровнять нестабильный рунный круг, который служил концентратором эфира. – Устраиваешь очередной апокалипсис в миниатюре? Уверен, тебе не терпится взорвать ползамка, лишь бы доказать, что твои формулы работают. Ведь нет ничего милее, чем масштабный магический инцидент, чтобы показать всем, кто тут главный всезнайка. Он стоял в дверях лаборатории, облокотившись на косяк. В свете магических фонарей, что отбрасывали причудливые тени на старинные каменные стены, его идеально уложенные светлые волосы отливали серебром, а лицо, тонкое и аристократичное, было, как всегда, полно притворной скуки. На самом деле, Гермиона знала, что он прекрасно понимает сложность её задачи, а его комментарии были не столько попыткой унизить, сколько своеобразным способом начать взаимодействие. Он знал, что ей нужна помощь. И знал, как сильно она ненавидит её просить. — Я пытаюсь стабилизировать реакцию, Малфой, – не поднимая головы, сухо ответила Гермиона, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более ровно, игнорируя неприятное покалывание в груди. – Если бы ты мог приложить свой талант к делу, а не к пустым репликам, возможно, мы бы не сидели здесь до полуночи, пытаясь предотвратить полное аннигилирование этой части замка. Хотя, возможно, это был бы неплохой способ избавиться от тебя. Он оттолкнулся от косяка и медленно, с показным высокомерием, но с неожиданной легкостью, подошел к столу, склонившись над ее работой. Запах его дорогого одеколона и свежего пергамента, который он, очевидно, всегда держал при себе, смешался с привычным запахом зелий, сгоревшей пыльцы и эфирных масел. Гермиона почувствовала, как по ее коже пробегают мурашки. Не от страха, а от осознания его близости, от острого, почти физического ощущения его присутствия. Это было раздражающе, отвлекающе и, что было еще более раздражающе, необъяснимо притягательно. — О, а я думал, ты наслаждаешься моей компанией, – промурлыкал он, его глаза скользнули по ее напряженному лицу, запыленным очкам и растрепанным волосам. – Так увлеченно вздыхаешь каждый раз, когда я вхожу в комнату. Я уж начал думать, что мои искрометные комментарии стали для тебя новым источником вдохновения, чем-то вроде… музыкального сопровождения для твоих героических попыток спасти мир от тебя самой. И, конечно, меня. — Ты – источник головной боли, Малфой, – резко ответила Гермиона, ее щеки слегка порозовели. Она прекрасно понимала, что ее «вздохи» были скорее от раздражения, чем от восторга, но сейчас ей вдруг стало неловко от его проницательности. Как он мог так точно угадывать ее реакции, даже если интерпретировал их совершенно извращенно? — Ай-ай-ай, Грейнджер, – он покачал головой с наигранным разочарованием, словно обращался к несмышленому ребенку. – И где же твой знаменитый аналитический ум? Ты же не думаешь, что я, Драко Малфой, здесь ради *твоего* проекта? Мне просто интересно, сколько времени понадобится, чтобы ты признала, что без *моих* блестящих теоретических выкладок и, осмелюсь сказать, *эстетического* чутья твоя "стабилизация" закончится тем, что мы оба получим пару новых бровей. И, надо сказать, это было бы весьма трагично для моего имиджа. А для твоего, так и вовсе, катастрофа. Ты же знаешь, насколько важно первое впечатление. В его голосе сквозила ирония, но Гермиона уловила в ней оттенок… заботы? Или, по крайней мере, признания того, что они в этом вместе, в одной упряжке. Он не хотел, чтобы она провалилась. Не хотел, чтобы они *оба* провалились. Это было странно, почти непривычно слышать от него что-то, что не было прямой насмешкой или унижением. В его словах проскальзывало нечто большее, чем обычная злоба. — Мои брови в полном порядке, спасибо за беспокойство, Малфой, – проворчала она, пытаясь скрыть легкое смущение и нарастающее внутреннее раздражение от его способности видеть сквозь ее защиту. – А твои… могут только выиграть от небольшого шока. Возможно, это придаст им немного характера, а не только высокомерия. Малфой на это лишь ухмыльнулся, но в его глазах, которые она поймала в момент, когда он думал, что она не смотрит, промелькнуло что-то теплое, почти смешливое. Это был не злой блеск, а что-то другое, более глубокое и человеческое. — Ладно, ладно, не будем об эстетике, это слишком тонкий предмет для твоего… неэстетичного восприятия мира. Давай посмотрим на это. Ты здесь совсем с ума сошла, пытаясь запихнуть в этот рунный круг всю магическую энергию окрестностей, а потом удивляешься, почему он пищит, как раненый сквиб. Тебе же нужна *тонкость*, Грейнджер. Тонкость, которой, признаться, тебе всегда не хватало. Как, впрочем, и такта. И изящества. И… Он протянул руку и легким движением своей палочки, почти невесомым, изменил один из символов в круге, добавив едва заметный завиток, который она пропустила. Энергия, струившаяся вокруг круга, мгновенно успокоилась, мерцание стало ровным и предсказуемым. Угрожающий зум сменился тихим, умиротворяющим гулом. Гермиона ахнула. Он был прав. Его изменения были именно тем, чего ей не хватало – интуитивным пониманием потоков, а не просто математическим расчетом. Он не просто читал руны, он *чувствовал* их. Это было поразительно. — Вот видишь? – Малфой отстранился, снова принимая свою надменную позу, словно только что не спас ее проект от верной катастрофы, а просто поправил галстук. – Неужели ты думала, что *ты одна* можешь быть полезной в этом проекте? Иногда даже самым блестящим умам, – он сделал ударение на слове «самым», почти насмешливо, но глаза его сверкнули каким-то нечитаемым удовольствием, – нужна скромная помощь от тех, кто понимает, что такое… *стиль*. И что такое баланс, конечно. Не благодари. Я же знаю, насколько тяжело тебе дается признание чужих заслуг. Особенно моих. Это, вероятно, ломает всю твою картину мира, да? Гермиона посмотрела на него, потом на стабилизированный круг. Ее мозг лихорадочно переваривал новую информацию, не только техническую, но и социальную. Он только что оказал ей неоценимую помощь, и сделал это с такой легкостью, с таким... изяществом, которое она вряд ли когда-либо видела у себя. И при этом ни слова не сказал прямо о своем таланте, предпочтя облечь это в очередную шпильку. Он *не мог* просто принять похвалу или признать свою полезность напрямую. Он должен был спрятать это за стеной сарказма. Почему? — Ты невыносим, Малфой, – выдохнула она, но в ее голосе не было прежней злости, лишь легкая усталость и… что-то еще, что она не могла определить. Может быть, тонкая нить уважения, которая прорастала сквозь многолетние тернии предубеждений. — О, я знаю, – он ухмыльнулся, и эта ухмылка была на удивление искренней, лишенной обычной желчи. – Это часть моего шарма. И, к твоему большому сожалению, ты к нему уже привыкаешь, Грейнджер. Признай, было бы скучно без меня, да? Никто бы не поправлял твои очевидные ошибки, никто бы не напоминал, что в мире есть не только книги, но и… изящество. И я, конечно. Мне, кстати, кажется, что ты даже начинаешь скучать, когда меня нет. А это, должен заметить, очень плохой признак. Для тебя. Он сделал вид, что осматривает свои идеально ухоженные ногти, но Гермиона видела, как его глаза ищут ее реакции. Он ждал. Ждал, что она будет спорить, что отвергнет его слова. Ждал, что она закатит глаза и фыркнет. Но она просто молчала, ее взгляд задержался на его тонких, но сильных пальцах, которые только что так умело обращались с магией. В его шутках проскальзывали такие тонкие намеки на то, что ему *хотелось* бы быть оцененным, *хотелось* бы быть замеченным ею не только как соперником, но и как… кем-то еще. Гермиона почувствовала странное, щемящее чувство в груди. Он прятал за своими шутками не только талант, но и… что-то другое. Что-то, что было слишком хрупким, чтобы показать это напрямую. — Что ж, думаю, на сегодня хватит, – сказала она, собирая свои записи. – Ты, как ни странно, был полезен. И твоя самооценка, Малфой, кажется, не сильно пострадала. — Как ни странно? – он наигранно возмутился, прижимая руку к сердцу, словно его только что смертельно ранили. – Грейнджер, ты просто разбиваешь мне сердце. Я-то думал, мы медленно, но верно, идем к тому, чтобы ты начала меня ценить. Может, даже предложила бы мне чашку чая. Или, о Мерлин, просто не закатила глаза при моем появлении. Это же целая трагедия для моей самооценки, знаешь ли. Тяжело быть таким… незаменимым. И таким… притягательным. Ты же не можешь отрицать, что я притягиваю взгляды. Твои, в частности. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло, исходящее от него, тонкий, едва уловимый запах его кожи, смешанный с его парфюмом. В его шутках, особенно последней, проскальзывало такое глубокое, почти отчаянное желание быть *замеченным*, быть *желанным*. Или это она себе надумала? Нет. Он не мог быть настолько… он. — Если ты хочешь чай, Малфой, можешь заварить его себе сам, – ответила она, ее голос был тише, чем она планировала. – И, думаю, тебе придется привыкнуть к закатыванию глаз. Это мой способ показывать… восхищение твоей незаменимостью. И твоим… скромным очарованием. Он рассмеялся. Это был не колкий, привычный смех, а настоящий, глубокий, который, казалось, исходил из самой глубины его груди. И этот смех, как ни странно, был… заразительным. Гермиона почувствовала, как уголки ее губ тоже приподнимаются, выдавая ее собственное, едва сдерживаемое веселье. — Ах, Грейнджер, – он покачал головой, поворачиваясь к выходу из лаборатории, но задержался у двери, обернувшись. – Ты такая… предсказуемая в своей непредсказуемости. И такая… упрямая. Мне, пожалуй, придется потратить на тебя все свои лучшие годы, чтобы научить тебя хоть какому-то изяществу и, возможно, даже умению принимать комплименты. Но, знаешь, ради такого вызова… Я, возможно, даже готов пожертвовать своим драгоценным временем. Чисто из благородства, конечно. И потому что, видимо, мне нравится, когда ты так… сосредоточенно смотришь на меня, когда я говорю. Как будто я единственный, кто может тебя понять. И он ушел, оставив Гермиону одну, стоять посреди лаборатории, с легкой улыбкой на губах и сбившимся дыханием. Она знала, что за каждой его шуткой, за каждым подколом скрывалась доля истины. И самая большая шутка была в том, что ей, кажется, начинала нравиться эта игра. И нравился он сам. Немного. Чуть-чуть. Чуть больше, чем «чуть-чуть», если быть абсолютно честной. Она чувствовала, как горят ее щеки, когда она вспоминала его последнюю фразу. «Как будто я единственный, кто может тебя понять». Это было настолько неожиданно, настолько личное, что она не знала, как на это реагировать. Но это было сказано с усмешкой, с насмешкой, и это позволило ему отступить, не раскрывая своих карт. Но об этом она, конечно же, никому не скажет. Особенно Драко Малфою. Ведь это было бы слишком серьёзно. А серьезность – это то, чего он, по его же собственным словам, так старательно избегал. Или, по крайней мере, делал вид, что избегает.