***

Прогулы – это плохо. Фриск всегда говорили, что прогуливать – это плохо. Но, говоря откровенно, как же сейчас ей было плевать на то, о чем говорили. Она отхлебнула из банки – энергетик приятно обжёг горло химическим неестественным вкусом, слегка отдающим мятой и лаймом и очень сильно – чем-то непонятным, похожим по запаху на средство для мытья посуды. Говоря откровенно, если бы ещё пару лет назад ей сказали, что она будет пить эту «дрянь», как говорила мама, Фриск бы покрутила пальцем у виска и, вероятно, послала бы предположившего подобное в пешее эротическое. Однако дедлайны, сессия и сдача проектов по графике, как говорится, вносят свои коррективы. Электрический чайник, старый и явно давно не мытый, с щелчком автоматически отключился, дойдя до кипения, хотя жуткое утробное гудение кипятка внутри него все ещё продолжалось – чтобы оно стихло, нужно было подождать, когда вода остынет, хотя бы минуту. Фриск, придерживая пальцами ярлык, чтобы не утонул, залила чайный пакетик кипятком под жалобное гудение все еще кипящей воды. Она не была уверена, чей именно это был чай – на коробке с пакетиками было написано что-то про ягоды и цветочные ноты, что было весьма похоже на Санса, любившего все сладкое и приторное – но вот кружка с принтом в виде надписи «стакан» могла принадлежать только одному человеку. Залив кипяток, Фриск, на ощупь нашарив в ящике чайную ложку, щедро сыпанула в стремительно темнеющую жидкость – красители делали свое дело – сахар. Ложку. И ещё. Ну, и ещё одну. Сама-то она ни за что не стала бы пить эту бурду, хотя о вкусах не спорят и, разумеется, не ей с ее энергетиками ругаться на чай с сахаром. Особенно если он необходим для срочного поднятия давления. — Держи, – она резким движением сунула чашку Сансу в руки, тут же плюхнувшись на стоящий у кровати стул и сделав ещё один глоток энергетика. Нет, всё-таки это не лайм и мята – слишком сильно отдает... лимоном, кажется? — спасибо, – благодарная улыбка, расцветшая на бледном лице в момент, когда он взял чашку в обе руки, казалась приклеенной, неестественной почти так же, как этот чертов напиток смерти. [Как и все в этом человеке] Впрочем, кто Фриск такая, чтобы ругать энергетик, который так ей помог во время последней сессионной недели. [Про человека напротив она могла бы сказать то же самое] — Да не парься, пей давай, – Фриск пожала плечами и залезла в карман в поисках телефона – нужно было понять, сколько сейчас времени, успеет ли она на следующую пару... да и нужно ли ей это... в конце концов, она уже не первокурсница, чтобы ходить на абсолютно все и каждую лекции. — староста... а прогуливаешь? – Санс с усмешкой покачал головой, будто прочитав мысли Фриск. Черт. Ну почему он всегда знает, о чем она думает? Порой его способность видеть людей насквозь пугала. Фриск, конечно, догадывалась, что он просто увидел, что она достает телефон, и сделал разумное предположение, сложив этот факт с ее выражением лица или что-то вроде того, но все равно – мурашки по коже. — Да какая я староста! – она открыла расписание. Так, ближайшие два занятия – лекции по истории искусства – можно и пропустить... Фриск, конечно, знала, «ей же ещё экзамены сдавать», но отчего-то идти на лекции сейчас совсем не хотелось. С чего бы это, – Так только, номинально... просто никто не хотел, вот меня и выбрали. Это было ложью. Разумеется, желающие были. Разумеется, Фриск была в числе этих желающих. И разумеется, в принятии решения репутация ее родителей – ни один из которых, впрочем, не учился на факультете свободных искусств Эбботского университета – сыграла не последнюю роль, но об этом Фриск старалась не думать. Вообще, если бы Фриск спросили, она бы с уверенностью сообщила, что любой выбор руководства среди студентов – это такая ботва! Свое собственное назначение на должность старосты Фриск объясняла своей же активностью, порой превращавшейся в откровенное желание совать нос в чужие дела, и, с очень большим неудовольствием, репутацией семьи Дриммур. Кто бы мог подумать, что ярлык «девочки из хорошей семьи» будет преследовать ее даже в студенчестве. Фриск не была самой умной, или самой старательной, или уж точно самой ответственной не то что в потоке – в группе, но, тем не менее, именно она была старостой, лицом и вообще представителем группы. В то же время Санс, насколько Фриск знала, не был ни старостой, ни его замом, ни ассистентом – при отличной успеваемости (а Фриск видела его зачётку) и явно куда более упорядоченном образе жизни, чем у большинства студентов – да, даже учитывая его прогулы на «поспать» и в целом нездоровую склонность отрубаться где надо и не надо. [Из-за которой, собственно, Фриск и прогуливала сегодня пары] По его собственным словам, Санс «не был готов к ответственности», что казалось Фриск нелепой отговоркой, но обосновать свою точку зрения она не могла – поэтому они это и не обсуждали. Санс казался Фриск куда более компетентным человеком, чем она сама, однако ни желания управлять, ни воли к этому она в нем совершенно не видела – судя по всему, как и его однокурсники – то ли это была особенность мехмата, то ли старших курсов, но как-то так вышло, что тот, кто на изящных искусствах уже давно стал бы старостой, у них не был даже замом зама. Как бы то ни было. Фриск подняла глаза с несчастной банки энергетика, по которой все это время барабанила пальцами, и взглянула на Санса, вцепившегося обеими руками в свою кружку с чаем, как утопающий хватается за соломинку. Он явно пытался согреть руки – Фриск на секунду задержала взгляд на его слишком тонких, слишком хрупких, почти фарфоровых пальцах – ей не нравилось думать о том, что этот человек всегда мерз. Слабое, недоразвитое сердечко не может нормально разносить кровь по организму – из-за чего его конечности вечно холодные, как у трупа. Труп при жизни. Живой труп. Бледность и худоба делали ситуацию только хуже, окончательно превращая Санса в постоянный косплей на ходячего мертвеца. Возможно, будь Фриск романтичной натурой, она бы сравнила его с вампиром, но, говоря откровенно, он куда больше напоминал ей зомби – такого, знаете, уставшего от жизни, слегка заторможенного зомби. Нечисть. Он не пил чай – просто сидел с закрытыми глазами, обхватив кружку своими тонкими фарфоровыми пальцами, и, казалось, клевал носом. Видимо, отогревался, лягушонок этакий. Наверное, заметив, что она пялится – а Санс даже с закрытыми глазами, подозревала Фриск, замечал абсолютно все – он медленно, как выходящая из анабиоза рептилия, открыл глаза – и на Фриск уставились две пугающие и пугающе знакомые блекло-голубые бездны. Два ледяных озера Кацит с последнего круга ада по Данте. — ты чего? – голос прозвучал глухо, вероятно, из-за слабости. Удивительно, какие детали начинаешь замечать, когда тебе совершенно нечего делать. — Да так, смотрю просто, – она пожала плечами, рассеянно отставив энергетик на стоящую у кровати парту – местное подобие стола. Санс только усмехнулся в ответ, но Фриск видела, как он едва заметно ссутулился, будто пытаясь стать ещё меньше – хоть казалось бы, куда уж. Она знала, он не любит, когда на него смотрят – Санс не любил собственную болезненность, собственные травмы и, вероятно, себя, но последнее было просто недоказанным предположением. На самом деле, она даже не могла винить его за это или говорить об этом, как о чем-то неправильном – она сама, вероятно, ненавидела бы собственное тело, если бы оно так часто ее подводило. Как, например, сегодня, когда из-за относительно небольшого перепада давления Санс буквально сполз по стеночке прямо в коридоре на глазах у всего честного народа – а Фриск, на секундочку, дама, практически буквально вытащила его (ну, ладно, помогла идти, но тем не менее) оттуда, уведя из вуза, и теперь сидела в одной из комнат мужского общежития – ах, скандал! – вместо того, чтобы грызть гранит науки, как ей сейчас, собственно, и полагалось. ...и хуже всего в этой ситуации было то, что Сансу, вероятно, было стыдно. Стыдно за собственное состояние. А Фриск – что Фриск? Она определенно не знала, что следовало говорить или делать в такой ситуации. Она совершенно не умела поддерживать людей – в отличие от, опять же, Санса, всегда знавшего, что сказать, словно ему с небес кто-то инструкцию спустил. Ну, допустим. У кого-то язык подвешен, но ведь кто-то и руками работать умеет – по крайней мере, так Фриск предпочитала говорить о своих художественных навыках. — Кстати, спасибо, – неожиданно для самой себя пробормотала она. — ты о чем? – Санс недоуменно нахмурился – выглядело забавно и почти мило. Вообще, любые его попытки понятно эмоционировать для Фриск были похожи на первые попытки ребенка улыбнуться или первые же шаги ещё слепого котенка. Несмотря на отличное понимание чужих эмоций, свои собственные для него будто не существовали – он не умел их не проживать, ни показывать. — Ну, если бы не ты, – Фриск улыбнулась, – мне бы не удалось прогулять, а так и оправдание отличное нашлось. На секунду мелькнула мысль, что она не хотела бы прогуливать пары по этой причине никогда больше, но Фриск ее отбросила.