Хагги Вагги

Синий Биг-фут, Снова в деле. Шерсть — как ночь перед бурей, Глаза — два осколка льда. Он вам покажет, Всем покажет, Что сделали с ним черти. Не забыл. Не простил. Не отпустил. Ранили — Не просто когтем, а с наслаждением. Ударили — Не просто в тело, а в самую душу. На цепь посадили — Ржавую, тяжёлую, с шипами внутрь. И теперь он не верит. Никому не верит. Совсем. Ни Богу, ни зверям, Ни Серафиму с тихим голосом, Ни духам лесным, что шепчут по ночам. Только он сам. И всё. Все остальные — подозрительные. Все остальные — возможные враги. Каждый взгляд — допрос. Каждый шаг — угроза. Сам рост его высок, Лапы сильны — камень крошат в пыль. Но не может открыться. Не умеет. Не хочет. Боится. Он думает: я — порождение тьмы. Черти так говорили. Черти так внушали. И он поверил. Намертво. Сломали Биг-фута, Черти смогли. Не убили — хуже: переделали. Злость его непредвиденная, Дикая, слепая, неуправляемая. Он подозревает всех. Даже тех, кто с добром. Даже тех, кто молча проходит мимо. Только одно существо в лесу Было его другом. Одно-единственное. Розовое. Тёплое. И то связалось С сестрой божества. С той самой — запертой в камне. С той самой — пропахшей тиной. Плохая дружба, Ох, плохая, Когда твой единственный друг — Это слуга зла, Пусть и невольный, пусть и запутанный, Но пропахший тиной насквозь. Шерсть уже не розовая — серая. Глаза уже не ясные — мутные. Она мила, Всё ещё мила, Но после рокового дня, После того как сестра Бога нашёптывает, Она теперь на стороне тьмы. Сама не знает. Сама не верит. Но стоит уже там. Не здесь. Она убеждена, Что «всё не так, как вы думаете», Что черти — не просто зло, Что есть оттенки, есть нюансы, есть правда. А Божья сестра только сильней её путает, Только глубже затягивает в болото. И вот Биг-фут — один на опушке леса. Стоит. Смотрит вдаль. Молчит. Сторожем работает Уже полвека. Никому не верит. Кричит и кусает. Чужих — в клочья. Знакомых — на шаг не подпускает. Работа у него такая. Жизнь у него такая. Единственный друг Утонул во тьме. Розовая шерсть выцвела, Стала пепельной, стала никакой. А его синяя шерсть Покрылась шрамами, Белыми, рваными — карта всех боёв. Он уничтожит любого, Кто осмелится вернуться в лес, Кто придёт с дурным словом, Кто принесёт память о прошлом. Последняя надежда Сгорела во тьме. Дотла. Без остатка. Без дыма. И быть ему одиноким, И быть ему одному, В пещере без окон, Без света, без звука, без ласки. Не спастись никому — Ни ему от себя, Ни другим от него. Он потерял дар речи Из-за Шаманки одной, Что пытать его любила, Что плакать его заставила, И кричала, кричала, кричала: — Работай над собой! Меняйся! Стань лучше! А он цепь грыз. А он выл без звука. Быть одному ему суждено, Раз и навсегда. Чертей он уничтожит — Всех до единого, всех без пощады. Ненавидит всё и вся. Ненавидит Бога — не спас. Ненавидит зверей — не поняли. Ненавидит себя. Но себя — глубже всего. Себя — без шанса на прощение.