Часть 1

Всё началось не с чувства. Точнее, не сразу с него. Сначала была просто привычка. Женя сидел на одной и той же парте — третьей у окна, чуть сбоку, чтобы можно было и слушать, и не слишком попадаться на глаза. Анастасия заходила в аудиторию почти всегда одинаково: уверенно, спокойно, с лёгкой усталостью в движениях, будто она уже заранее знала, как пройдёт пара. Она не повышала голос, не пыталась понравиться — и именно этим цепляла сильнее всего. Женя заметил это не в один день. Просто однажды поймал себя на том, что следит не за темой лекции, а за тем, как она объясняет. Как делает паузы. Как слегка щурится, когда кто-то говорит глупость. Как терпеливо отвечает, даже если вопрос задают уже третий раз. И тогда что-то сдвинулось. Он сначала отмахнулся. Глупо. Неправильно. Невозможно. Она — преподаватель. Он — просто студент, один из многих. Даже не самый лучший, если честно. Ничего особенного. Таких, как он, у неё каждый год десятки. Но чем сильнее он пытался это игнорировать, тем хуже получалось. На парах стало сложнее сидеть спокойно. Мысли ускользали, цеплялись за мелочи. Он начинал слушать внимательнее — не потому что предмет стал интереснее, а потому что это был её голос. А потом, как будто назло самому себе, начал делать всё наоборот. Сначала это выглядело безобидно. Лёгкие комментарии с места. Полушутливые замечания. Иногда — слишком громкие. Он перебивал, задавал вопросы не совсем по теме, мог вставить саркастическую реплику, когда она объясняла что-то очевидное. Группа реагировала по-разному. Кто-то смеялся. Кто-то закатывал глаза. Для большинства это было просто «Женя как обычно». Но для него это было не «как обычно». Это был способ говорить с ней — хоть как-то. Потому что иначе он не мог. Каждый раз, когда она смотрела на него чуть строже обычного, делала замечание или просила не мешать, внутри всё странно сжималось. И одновременно — становилось легче. Как будто он хотя бы существует для неё не как фамилия в списке. Иногда он заходил слишком далеко. Один раз он специально довёл ситуацию до того, что она остановила лекцию и посмотрела прямо на него, не с раздражением даже, а с усталостью. — Женя, если тебе неинтересно, ты можешь уходить куда хочешь. Это было сказано спокойно. Без давления. И именно это ударило сильнее всего. Он хотел ответить что-то в своём стиле. Отшутиться. Снова перевести всё в лёгкость, в привычную форму, где ничего не значит по-настоящему. Но не получилось. Он просто пожал плечами и отвёл взгляд. В тот день он впервые понял, что это уже не игра. После пар он иногда задерживался в аудитории чуть дольше. Делал вид, что собирает вещи, проверяет что-то в телефоне, просто чтобы она была рядом ещё немного. Но подойти — нет. Сказать что-то нормальное — тоже нет. Потому что любое нормальное слово звучало бы слишком честно. А честность здесь была опаснее всего. Поэтому он снова возвращался к привычному. К шуткам. К колкостям. К этой странной роли человека, который «просто прикалывается». Только внутри это уже давно не было смешно. И чем дальше, тем яснее становилось: он не просто не может сказать. Он даже не знает, как это вообще можно сказать — в мире, где такие вещи не должны существовать.