Застёжки

Середина весны во всём штате Кароладо выдалась солнечной и тёплой. Снег полностью растаял, запели птицы, деревья выпустили листья, появились привычные для весны цветы. Но апрельское утро в Южном Парке было тихим — слишком тихим. Солнце пробивалось сквозь занавески, падая на пол, где лежал Стэн Марш, сжимающий подушку, как будто она могла спасти его от правды. Он не спал. Он переживал. Вчера вечером он поцеловал Венди Тристрам. Не просто чмок в щеку. Не «пока, до завтра». А настоящий, долгий, с закрытыми глазами, с легким запахом мятной жевачки и звуком, как будто кто-то лизнул леденец. И теперь, утром, он знал: они сделали это. Они создали. Беременность. Он не знал, как именно это работает. В школе про это говорили в контексте «папа и мама», но Стэн всегда думал, что папа просто приносит маме мороженое, а потом она вдруг начинает ходить с большим животом, как у миссис Герман, соседки, у которой пять котов и один диван. А потом появляется младенец. Как из волшебной шляпы. Только без фокусника. И без кролика. Он встал. Одетый в пижаму с Марвелом, он пошёл в ванную, но не стал чистить зубы. Он просто смотрел в зеркало. Его лицо было таким же, как всегда — с веснушками, с взъерошенными волосами, с выражением, которое говорило: «Я — ребёнок. Но я, возможно, отец». Он включил воду. Холодная струя ударила в лицо. Он закрыл глаза. И представил. Венди. Живот. Растущий. Как у бабушки, когда она ела пирог на День Благодарения. Только внутри — не пирог. Ребёнок. Маленький. С пальчиками. С сердцем. С… с чем? Он вспомнил, как вчера на уроке биологии мисс Картман показывала картинку: «Ребёнок развивается в матке». Он подумал: «Матка — это как… мешок?» А потом вспомнил, как его дедушка говорил: «Беременность — это когда женщина ест всё подряд, а потом из неё вылезает крикун». Стэн содрогнулся. Он вышел из ванной, взял зубную щётку с картинкой Тора и начал чистить зубы. Но не смотрел в зеркало. Он смотрел в потолок. И думал. Младенецы слушают музыку? Рок или рэп? Или только что-то детское, вроде: Come little children, I'll take thee away, into a land of enchantment... Come little children the time's come to play, here in my garden of shadows... Что едят младенцы? Он знал, что дети пьют молоко. Но не из стакана. Из бутылочки. А как они её держат? У них же нет пальцев! Или есть? Он представил крошечную ручку, сжимающую бутылочку, как будто это меч. Или погремушку. Или… его? Он вспомнил, как вчера в кино, в «Зверополисе», когда Зайчик и Лис поймали злодея, он сжал руку Венди. Она не отдернула. Она даже улыбнулась. А потом — поцелуй. Он был самым важным моментом в его жизни. И теперь он был самым страшным. Он пошёл в кухню. Мама стояла у плиты, жарила бекон. Запах был тёплым, уютным. Стэн сел. Он не хотел есть. Но знал: если он не ест, мама начнёт волноваться. И тогда он должен будет сказать: «Мам, я, возможно, отец». А потом она скажет: «Что?» — и он не сможет объяснить. Он взял ложку. Насыпал хлопья. Стандартные — с пиратами на коробке. Но сегодня они казались… несерьёзными. Пираты с крюками и шляпами — это было про приключения. А он? Он был про последствия. Он подумал: Что, если он — мальчик? Что, если девочка? Что, если у неё будут волосы, как у Венди? А если нет? А если она не будет плакать? А если будет? Он представил, как Венди ходит по школе с животом. Как учительница говорит: «Венди, ты не можешь бегать на уроке физкультуры». Как Джимми спрашивает: «Это твой брат?» А Венди отвечает: «Нет… это… Стэн». Стэн задохнулся. Он не мог дышать. Он схватил тетрадь с драконами — ту, что купил на прошлой неделе, потому что хотел стать волшебником. Он открыл её. Нарисовал Венди. С животом. Круглым. Как шар для пинг-понга. А внутри — маленький человечек с пустышкой во рту. И глазами, как у него самого. Он нарисовал распашонку. Что это такое? Он не знал. Но в мультфильме, который он смотрел с бабушкой, младенцы всегда были в этих белых штуках, как будто их завернули в блинчики. Он нарисовал: белая ткань, с застёжками на плечах. Как пакет с чипсами, — подумал он. Только для младенцев. Он представил, как держит ребёнка. Как его поднимает. Сначала — осторожно. Потом — уверенно. Как будто он держит яйцо, которое может взорваться, если ты дунешь неправильно. Он представил, как его руки дрожат. Как он боится, что упадёт. Как он боится, что ребёнок не будет любить его. А потом — пустышка. Почему они её жуют? Почему она не падает? Почему она не отваливается? Он представил, как младенец сжимает её, как будто это последняя надежда. Как будто это — его палец, который Венди не может больше дать. Он пошёл за рюкзаком. Взял тетради. Красные. С драконами. С феями. С единорогами. Он положил в него карандаши. Пастель. Ластик. И — на всякий случай — пакетик с бутылочкой воды. На всякий случай, если он завтра встретит Венди и она будет держать ребёнка. Он не знал, что сказать. Но, может, бутылочка поможет? Может, он сможет сказать: «Эй, у тебя есть бутылочка? У меня есть вода». Он вышел из дома. Улица была той же. Собаки лаяли. Машины ехали. Дети бежали к автобусу. Но Стэн шёл медленно. Каждый шаг — как будто он нес на спине целый мир. Он думал: Если я не скажу ей… она не узнает. А если скажу… она меня ненавидеть будет. А если она забеременела… я не смогу больше играть в «Гарри Поттера» с Кайлом. Я не смогу больше смотреть мультики. Я должен буду быть… отцом. Он пришёл в школу. Венди уже сидела за партой. Она смотрела в окно. Её волосы были заплетены в косу. Она улыбнулась, когда он подошёл. — Привет, Стэн. Он хотел ответить. Но не смог. Он просто сел. И взял тетрадь. И нарисовал ещё одну картинку. На ней — Венди. С животом. С маленьким человечком. С пустышкой. С распашонкой. С бутылочкой. И рядом — Стэн. С пальцем в рту. И глазами, полными ужаса и любви. Он не сказал ничего. Но когда она, не глядя, протянула ему ластик, он понял: она тоже думает об этом. Он взял ластик. И тихо сказал: — …Ты… ты не ела сегодня утром? Она замерла. Потом улыбнулась. Не шутливо. Не нервно. А как будто поняла. — Нет, — сказала она. — Я… боюсь, что если поем, он начнёт расти быстрее. Стэн не знал, что ответить. Он просто кивнул.