Как не влюбиться в Джексона Фроста

*** Анна готовилась к этому концерту как к собственной свадьбе.За три месяца она сменила четыре аватарки в соцсетях (все с Джексоном Фростом, но в разных ракурсах), выучила текст каждого трека с нового альбома, включая би-сайды, и купила футболку с его лицом на официальном сайте за сорок фунтов — с доставкой из Америки, потому что в британском магазине распродали за два часа. Эльза наблюдала за этим с кухонного дивана, попивая чай, и думала: «Хорошо, что у меня нет такого пунктика». — Ты со мной поедешь, — сказала Анна не вопросом, а утверждением. Это было за две недели до концерта. — Нет, — ответила Эльза. — Эльза. — Анна. — Я уже купила два билета. — Продай один. — Кому? У всех моих подруг нет денег, а если есть, то они не фанатки настолько, чтобы платить двести фунтов за место в десятом ряду. Эльза отставила кружку. Посмотрела на сестру. У Анны был тот самый взгляд — влажный, умоляющий, с примесью отчаяния, который невозможно игнорировать. Она умела его включать. Пользовалась им с детства, когда хотела лишнюю порцию мороженого или чтобы Эльза сделала за неё домашку по математике. — Анна, я не хочу на концерт поп-певца. Мне не нравится его музыка. Я даже лица его толком не помню. — Как ты можешь не помнить его лицо?! — Анна схватила телефон и ткнула экраном в сестру. Джексон Фрост смотрел с обложки. Блондин, голубые глаза, скулы, подбородок с ямочкой. Красивый. Как тысячи других красивых парней с обложек. — Помню, — соврала Эльза. — Он блондин. — Он не просто блондин! Он… — Анна запнулась, подбирая слова. — Ладно. Я всё равно тебя затащу. Хочешь — буду каждый день просить. Хочешь — буду плакать. — Ты уже плачешь? — Почти. Эльза вздохнула. Она знала, что спорить бесполезно. Анна была как танк: если решила, то доедет. — Ладно, — сказала Эльза. — Но ты будешь должна мне ужин в том итальянском ресторане, который на набережной. — Два ужина! — Один. — Два и десерт! — Идёт. Анна завизжала и бросилась обниматься. Эльза похлопала её по спине, чувствуя, как под рёбрами зарождается сожаление. ***Лондонская «O2 Arena» изнутри оказалась именно такой, какой Эльза её себе представляла: огромной, шумной и чужой. Они приехали за час до начала, потому что Анна хотела «прочувствовать атмосферу». Атмосфера заключалась в тысячах девушек (и нескольких парнях) в футболках с Джексоном Фростом, светящихся браслетах и очереди к бару, где наливали переслащенную колу по пять фунтов за стакан. Пол ещё был влажным после мытья — кто-то пролил пиво, и уборщицы быстро прошлись шваброй, но остался запах моющего средства с лимоном, смешанный с попкорном. В воздухе висела сладкая вата — буквально, её продавали в ларьке у входа. — Это невероятно, — выдохнула Анна, оглядываясь. Она держала Эльзу за рукав, как ребёнок, чтобы не потерять. — Мы здесь. Мы реально здесь. — Угу, — сказала Эльза. — Ты хоть чуть-чуть рада? — Я рада, что ты рада. — Это не ответ. — Это единственный честный ответ. Они нашли свои места. Десятый ряд, ближе к правому краю сцены. Не прямо перед носом, но и не на галёрке. Анна потратила на эти билеты половину своей стипендии и ещё немного отложенных денег с подработки в кофейне. Для неё это был поступок. Эльза села, положила сумку на колени и приготовилась ждать. Ждать пришлось сорок минут. Сорок минут тёплого полумрака, постепенно заполняющихся людьми. Сорок минут нарастающего гула — как будто внутри стадиона поселился огромный улей. Анна всё это время что-то строчила в телефоне, выкладывала сториз, переписывалась с подругами, которые ей завидовали. Эльза просто сидела и смотрела на сцену. Пустую. С тёмными дисплеями, с кучей проводов, с барабанной установкой под чёрной тканью. Когда свет погас, толпа заорала. Эльза не ожидала, что это будет так громко. Крик двадцати тысяч человек — это не просто звук. Это физическая волна. Она ударила в грудь, заставила перепонки сжаться. У Эльзы заложило уши, и она на секунду испугалась, что сейчас лопнут барабанные перепонки. Анна рядом что-то кричала, но слов было не разобрать. Её лицо светилось. Потом вспыхнул свет. Джексон Фрост вышел из-под сцены на поднимающейся платформе. В белой рубашке, расстёгнутой наполовину, с гитарой на ремне. Волосы — пепельный блондин, чуть влажные, уложены назад, но несколько прядей падают на лоб. Он улыбался. Не той улыбкой, которой улыбаются на фото для инстаграма, а широкой, счастливой — как будто он и правда рад видеть каждого из этих двадцати тысяч человек. Эльза подумала: «У него хорошая работа. Выходишь, улыбаешься, получаешь деньги». Он запел. Эльза не знала эту песню. Что-то про уличные фонари и потерянное время. Мелодия была прилипчивой — даже она через пару минут поймала себя на том, что слегка покачивает головой в такт. Не потому, что нравится. Просто ритм забирался под кожу. Анна пела все слова, не сбиваясь. И прыгала. И плакала — беззвучно, слёзы просто текли по щекам, и она их не вытирала. Эльза смотрела на сестру и чувствовала что-то тёплое в груди. Не от музыки. От того, что Анна сейчас счастлива. По-настоящему. И что она, Эльза, здесь, рядом. «Ладно, — подумала она. — Не так уж и плохо». К середине концерта у Эльзы разболелась голова. Не от музыки. От духоты. Организаторы включили вентиляцию, но двадцать тысяч тел нагрели воздух до состояния влажной бани. Эльза чувствовала, как пот стекает по спине, как волосы прилипают к вискам. Во рту пересохло, хотя она выпила полбутылки воды за час. Она посмотрела на Анну. Та была в своей стихии — подпевала, поднимала руки, когда диджей кричал «Put your hands up!». Она не заметила бы, если бы рядом разорвалась бомба. — Анна, — крикнула Эльза, дёрнув её за локоть. — Я выйду подышу, ладно? Анна повернулась. Глаза блестели, щёки раскраснелись. — Сейчас? Но он скоро будет играть «Gravity»! Это лучшая песня! — Я на пять минут. Подышу и вернусь. — Только быстро! Эльза кивнула и начала пробираться к проходу. Это было похоже на плавание в густом супе — каждое движение требовало усилий. Она раздвигала плечи, уворачивалась от локтей, извинялась перед людьми, которые не слышали извинений. Один парень с пивным животом наступил ей на ногу. Две девушки лет семнадцати облили её колой, когда синхронно подпрыгнули. Эльза не злилась. Она просто хотела выйти. Дверь в служебный коридор была сбоку, почти у самой сцены. Серая, неприметная, с табличкой «Только для персонала». Эльза толкнула её, и та поддалась с влажным шипением — как будто арена выдохнула. Коридор был серым, вылизанным дешёвой уборкой. Пахло хлоркой и остывшим кофе из пластикового стакана, который кто-то оставил на полу у стены. Лампы дневного света гудели ровно, без мерцания, заливая всё бледным больничным сиянием. Эльза прислонилась спиной к стене, запрокинула голову и закрыла глаза. Холод проник сквозь тонкую футболку, и она вздрогнула, но не отошла. Холод был лучше духоты. Она не знала, сколько так простояла. Минуту, три, пять. Считала вдохи. Размеренно, глубоко. Раз — носом, два — ртом, три — снова носом. Где-то на пятом дыхание сбилось — рядом щёлкнул замок. Она открыла глаза ровно в тот момент, когда дверь рядом с ней распахнулась наружу. Не медленно, с предупреждением. А резко, с размаху, как будто за ней стоял человек, который опаздывал на поезд. Тяжёлое полотно — оббитое железом, с металлической кромкой — врезалось ей в правую скулу и край надбровья. Удар пришёлся плашмя, но от того не легче. Эльза охнула. Не от боли — сначала был просто толчок, который дёрнул голову в сторону. А потом, через секунду, боль пришла. Жгучая, горячая, она растеклась по лицу, как если бы кто-то приложил к скуле раскалённую ложку. Во рту появился металлический привкус — она прикусила щёку от неожиданности. — Чёрт! — вырвалось у неё. Она прижала ладонь к брови. Пальцы стали мокрыми и липкими. Кровь. Не фонтан, но достаточно, чтобы окрасить белый свет в розовый. Из проёма вышел мужчина. Высокий — метр восемьдесят пять, не меньше. Волосы пепельные, мокрые, падают на лоб отдельными сосульками. Белая футболка прилипла к груди и животу, под мышками тёмные круги пота. На ногах — только носки, серые, с вытянутой пяткой. Глаза — голубые, яркие, сейчас широко распахнутые. Джексон Фрост. Он посмотрел на неё — сначала на лицо, потом на руку, зажатую у брови, потом на тонкую полоску крови, которая уже дотянулась до ворота футболки. — Твою мать, — сказал он. — Извини. Я не видел. — Дверь открывается наружу, — выдохнула Эльза, и в голосе её было не обвинение, а констатация факта, от которой он мог бы покраснеть, если бы вообще краснел. — Да, — кивнул он. — Дурацкая конструкция. Давай посмотрю. — Не надо. — У тебя кровь течёт. — Я в курсе. Он сделал шаг вперёд, протянул руку, чтобы отвести её ладонь. Она отшатнулась — резко, и от этого движения голова закружилась сильнее. Пришлось опереться о стену. — Не трогай, — сказала она. — Хорошо, — он убрал руку. — Я не трогаю. Но ты сядь. Пожалуйста. Он пододвинул ногой пластиковый стул — складной, с трещиной на сиденье, какой обычно ставят для охраны или техников. Эльза помедлила, но села. Ноги действительно подкашивались. — Посиди. Я секунду. Он исчез за дверью, из которой вылетел, и вернулся через несколько секунд с белым махровым полотенцем. Пахло от него кондиционером для белья и чем-то ещё — гелем для душа, может быть, или одеколоном. Цитрус и дерево. Внутри полотенца что-то хрустело. — Лёд, — сказал он, приседая перед ней на корточки. — Из мини-бара. Держи. Приложи к брови. Она взяла полотенце, прижала к лицу. Холод обжёг — она зашипела сквозь зубы. — Сделаем так, — сказал он, глядя на неё снизу вверх. С его мокрых волос на лоб упала капля, но он не обратил внимания. — Я виноват. Это факт. Тебе нужен врач — это второй факт. Я везу тебя в травмпункт. Третий факт. Не спорь. — Я могу на такси, — ответила она, не убирая полотенце. — Можешь. Но поедешь со мной. — С чего вдруг? — С того, что я отвечаю за то, что сделал. — Он говорил спокойно, без напора, но так, что возражать было трудно. — Как тебя зовут? — Зачем? — Хочу знать. — А я не хочу говорить. Он усмехнулся коротко — одними уголками губ, без обиды. — Скрытная. Ладно. Пойдём тогда. Таинственная незнакомка. — Пойдём, Дверь. Он встал, протянул руку. Она посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с кольцом-печаткой на указательном. Сбитые костяшки — от стен, наверное, или от гитары. — Я сама встану, — сказала она. — Я знаю. Но руку всё равно дай. Голова кружится — упадёшь. Мне потом ещё совесть мучить. Она взялась. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — не больно, но крепко, надёжно. Он потянул её вверх, и она встала. Мир качнулся, но устояла. — Идти сможешь? — Смогу. — Держись за меня. — Я уже держусь. — Держись крепче. Она не ответила, но её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь. Они спустились на лифте. В нос ударил запах бензина, мокрого бетона и горячего асфальта — где-то наверху недавно прошёл дождь, и воздух был влажным, тяжёлым. На парковке было пусто. Только несколько машин — грузовые фургоны с логотипом арены, старенький «Форд» охранника и низкий, приземистый автомобиль матово-серого цвета, который стоял отдельно, как хищник, готовый к прыжку. Lamborghini Huracán. Эльза не разбиралась в машинах, но эту узнала бы из тысячи. Она видела такие в кино, на постерах в комнате Анны, мельком — на улицах, когда кто-то проезжал мимо с рёвом, от которого закладывало уши. — Красивая, — сказала она. — Спасибо, — ответил Джексон, открывая пассажирскую дверь. Дверь поднялась вверх, как крыло. — Садись. Порог низкий, не ударься головой. Он помог ей забраться внутрь, поддерживая под локоть и за талию, как если бы она была хрупкой вещью, которую нельзя уронить. Кожаное кресло обняло её, подстроилось под спину. В салоне пахло дорогим уходом — как в магазине кожгалантереи, только мягче, теплее. — Ремень, — сказал он, наклоняясь через неё. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах. Она видела крошечный шрам над его левой бровью, едва заметные веснушки на переносице, крапинки соли в волосах от пота. Он потянул ремень, защёлкнул в замок, поправил лямку, чтобы та не давила на ушибленное плечо. — Я бы и сама пристегнулась, — сказала она. — Знаю, — ответил он. — Но мне так спокойнее. Он обошёл машину, сел за руль. Двигатель зарычал — низко, бархатисто, как большой зверь. И они выехали на ночной Лондон. Город мокрый, чёрный, блестящий. Оранжевые фонари отражаются в лужах, превращая асфальт в зеркало. Светофорные огни мелькают красным, зелёным, жёлтым. Людей почти нет — только редкие машины и один кэб, который вёз кого-то домой после ночной смены. Джексон вёл спокойно — не гнал, не подрезал. Пальцы лежали на руле легко, почти расслабленно. Но его глаза всё время возвращались к ней — быстрый взгляд, потом снова на дорогу. — Как голова? — спросил он. — Болит. — Сильно? — Нормально. — Я серьёзно. — И я серьёзно. Жить буду. Он помолчал. Перестроился в левый ряд, обогнал грузовик. — У тебя есть семья в Лондоне? — спросил он. — Сестра, которую ты видел. — Анна. Да. Родители? Эльза промолчала. — Понятно, — сказал он. — Трудная тема. Не будем. — Я не говорила, что трудная. — Ты промолчала. Это ответ. Она посмотрела на него. — Ты всегда такой наблюдательный? — Только когда чувствую себя виноватым. А сегодня — рекордный уровень вины. Так что да. Он снова бросил на неё взгляд — более долгий, чем разрешено правилами дорожного движения. — Ты вообще кто? — спросил он. — Не имя, а по жизни. Чем занимаешься? — Учусь. — На кого? — История искусств. — Серьёзно? — Он приподнял бровь, не скрывая удивления. — Я думал, все сейчас на IT или маркетинг. — А я не все. — Заметил. — Пауза. — А почему история искусств? — Потому что я люблю смотреть на картины и понимать, почему художник выбрал именно этот синий, а не тот. — Она сказала это без пафоса, просто объясняя. — Потому что в каждом мазке есть что-то, что нельзя объяснить цифрами. — Поэтично, — сказал он. — Реалистично. Он улыбнулся — краем губ, как-то по-мальчишески. — Ещё что-нибудь расскажешь? Чтобы я не заснул за рулём. — Ты не заснёшь. Ты в Lamborghini. — В Lamborghini тоже можно заснуть. Если пассажир молчит как рыба. — Я не рыба. — А кто? — Человек с рассечённой бровью, которого ты везёшь в больницу против его воли. — Против твоей воли — это громко сказано. Ты согласилась. — Потому что у меня не было выбора. — Выбор всегда есть. Ты могла остаться в коридоре и истекать кровью в одиночестве. — Истекать кровью? — Она почти улыбнулась. — Ты драматизируешь. — Я артист. Это моя работа. Она отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица. Потому что, кажется, уголок её рта дёрнулся вверх — нечаянно, против воли. *** Королевский госпиталь Гринвича не спал никогда. Приёмный покой был залит белым светом, который резал глаза после ночной темноты. Пахло антисептиком, кипячёными простынями и чем-то ещё — жареным, наверное, из автомата в коридоре. Джексон вошёл первым, держа дверь, пропуская Эльзу. Она шагнула внутрь — и снова закружилась голова. Он подхватил её под локоть, не спрашивая. — Помогите! — сказал он громко, на всю приёмную. — У девушки травма головы. Из-за стойки вышла медсестра — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в очках на цепочке. Лицо усталое, но цепкое. — Садитесь сюда, — она указала на кушетку. — Что случилось? — Дверью ударилась, — сказал Джексон. — Вы? — Я. Медсестра посмотрела на него поверх очков. Узнала. Но ничего не сказала. — Сотрясение? — спросила она у Эльзы. — Не знаю. Голова кружится. Тошнило один раз. — Зрачки проверим, давление. Сейчас вызову дежурного врача. А вы, — она посмотрела на Джексона, — подождите в коридоре. — Я остаюсь. — Это не положено. — Я знаю. Но я остаюсь. Медсестра вздохнула — тем вздохом, который медсёстры издают раз в час, сталкиваясь с родственниками, которые не слушаются. — Ваше дело, — сказала она и ушла. Эльза сидела на кушетке, положив руки на колени. Гипса ещё не было, но мизинец распух и посинел. Она почти не чувствовала его — только тупое, далёкое нытьё. Джексон сел на пластиковый стул рядом. Не близко, но и не далеко — так, чтобы можно было говорить без свидетелей. — Расскажи мне что-нибудь, — сказал он тихо. — О чём? — О себе. Всё, что хочешь. — Не хочу. — Тогда слушай меня. — Он откинулся на спинку, вытянул ноги. — Я боюсь высоты. И пауков. Терпеть не могу, когда кто-то трогает мою гитару без спроса. И я не умею готовить. Вообще. Я могу сжечь яичницу. — Это должно меня заинтересовать? — Это должно тебя отвлечь. Она посмотрела на него. Он сидел, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. — Ты странный, — сказала она. — Это мне уже говорили. — Сегодня — дважды. — Значит, ты повторила чужое мнение. А я ждал от тебя оригинальности. Она хотела ответить, но пришёл врач — молодой парень в очках, с планшетом. Осмотрел Эльзу: посветил в глаза, попросил следить за пальцем, повернуть голову, наклонить. Потом отправил на рентген — сначала черепа, потом руки. Джексон остался в приёмном покое один. Ходил туда-сюда, потом сел, потом снова встал. Написал Саймону: «В больнице. Всё под контролем». Саймон ответил: «Ты идиот». Джексон согласился. Через час Эльзу привезли обратно. Голова была в порядке — сотрясение лёгкой степени, без последствий. А мизинец — перелом. Белый гипс закрывал палец и часть ладони, был чуть влажным, пах медикаментами. — Три недели, — сказала медсестра, записывая что-то в карту. — Потом на контрольный снимок. Не мочить. Она взяла планшет, приготовилась заполнять бумаги на выписку. — Паспорт, пожалуйста. Эльза полезла в карман джинсов. Паспорт был при ней — она никогда не выходила из дома без документов, потому что Анна вечно теряла свои, и кому-то в семье полагалось быть ответственным. Протянула пластиковую карточку. Медсестра вбила данные в компьютер. — Элизабет Милиссент Разенграффе, — прочитала она равнодушно. — Проживание по адресу… — дальше она перечислила улицу, район, почтовый индекс. Эльза слушала, стиснув зубы. Она чувствовала взгляд Джексона — боковым зрением видела, как он замер, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, перестали барабанить. — Распишитесь здесь, — сказала медсестра, протягивая ручку. Эльза подписала, не глядя на него. Медсестра ушла. В смотровой стало тихо. — Разенграффе, — сказал Джексон негромко. — Я знаю эту фамилию. — Многие знают. — Мартин Разенграффе — продюсер. Твой отец? Она медленно выдохнула и подняла на него глаза. — Откуда ты знаешь моего отца? — Я не знаю его лично. Но я знаю его работу. — Он говорил спокойно, без волнения, но внимательно — смотрел на неё как на загадку, которую наконец начал разгадывать. — Он продюсировал альбомы, которые изменили индустрию. Я вырос на его записях. И ты — его дочь. — Это ничего не меняет. — Я и не говорю, что меняет. — Он откинулся назад. — Просто теперь понятно, почему ты скрывала имя. И почему так отреагировала на вопрос о родителях. — Я не скрывала. Просто не видела смысла говорить. — Потому что боишься, что тебя будут воспринимать как «дочку известного папы»? — Не боюсь. Просто не хочу. — Честно, — сказал он. — Я уважаю. Она не ожидала такого ответа. Смотрела на него, пытаясь понять — шутит или правда. — Ты не скажешь никому? — спросила она. — О чём? — О моём отце. — А почему я должен кому-то говорить? — Потому что это хорошая история. Для таблоидов. «Поп-звезда случайно ударил дочь легендарного продюсера». — Я не разговариваю с таблоидами. — Он сказал это просто, как факт. — И потом, это не моя тайна. Это твоя. Эльза кивнула. Медленно, осторожно. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что. Он помолчал, потом вынул из кармана чёрную ручку. — Можно? — Что ты хочешь сделать? — Оставить след, — сказал он. — На гипсе. Она протянула руку. Он взял её — осторожно, как хрупкую вещь, — и начал рисовать. Не спрашивая разрешения, не объясняя. Просто водил ручкой по шершавой белой поверхности, выводя линии. — Что это? — спросила она. — Снежинка, — ответил он, не поднимая головы. — Первая. Потом будет вторая, потом третья. — Зачем? — Чтобы ты меня не забыла. — Я тебя и так не забуду. Ты сломал мне палец. — Снежинки лучше, чем воспоминания о переломе. Он рисовал аккуратно, с какой-то спокойной сосредоточенностью. Пальцы двигались уверенно, будто он делал это много раз. — Ты часто рисуешь на гипсе у незнакомых девушек? — Первый раз, — ответил он, закончив одну снежинку и принимаясь за вторую. — И ты не незнакомая. Тебя зовут Эльза. Я знаю твою фамилию. И твое второе имя — Милиссент, кстати, очень старомодное и красивое. — Ненавижу его. — А я нахожу его интересным. Как старинную брошь, которую надевают раз в год, но берегут всю жизнь. Она фыркнула. — Ты всегда такой пафосный? — Это не пафос. Это сравнение. — Плохое сравнение. — Зато честное. Он закончил третью снежинку, четвёртую. Все они были разного размера, разного узора. Не копии, не трафарет — каждая своя. — Готово, — сказал он, убирая ручку. Эльза посмотрела на гипс. Снежинки смотрелись на белом фоне органично, как будто так и задумано. — Красиво, — признала она. — Я знаю. — Скромность твоё второе имя? — Нет, второе имя — Оверланд. Джексон Оверланд Фрост. Звучит как имя ковбоя из дешёвого вестерна. Она не сдержала улыбки. Улыбка вышла короткой, но настоящей. — Наконец-то, — сказал он. — А то я уже думал, что ты вообще не улыбаешься. — Я улыбаюсь, когда есть повод. — Снежинки на гипсе — не повод? — Рассечённая бровь и перелом — не повод. — Справедливо. В дверях появилась Анна. Рыжая, заплаканная, с красным носом и размазанной тушью. — Эльза! — Анна, тихо. У меня сотрясение. — Ты в гипсе! — Мизинец. — Это всё он! — Анна повернулась к Джексону с горящими глазами. — Да, — кивнул он без капли сарказма. — Я. Виноват. Сожалею. Извинился уже сто раз. — Мало ста! — Анна, — Эльза дёрнула сестру за рукав здоровой рукой. — Хватит. Он отвёз меня в больницу. Он заплатил за всё. И он нарисовал мне снежинки. Анна перевела взгляд на гипс, потом на Джексона. — Снежинки? — Снежинки, — подтвердил он. — Ты, Джексон Фрост, рисуешь снежинки на гипсе моей сестре? — Я хотел нарисовать динозавра, но снежинки больше подходят к её имени. Анна издала звук, похожий на сдавленный писк чайника. — Я сейчас потеряю сознание. — Не теряй, — сказала Эльза. — Нам ещё домой ехать. — Я отвезу, — сказал Джексон. — Нет, — сказала Эльза. — Такси, — сказала она твёрже. — Я оплачу, — сказал он. — Если тебе так легче. — Легче. Они вышли на улицу. Ночной воздух был влажным и прохладным — дождь уже перестал, но асфальт ещё блестел. Где-то вдалеке выла сирена. Джексон поймал такси — чёрный кэб, старый, с потёртыми сиденьями. Открыл дверь. — Элизабет, — сказал он, когда она садилась. — Не называй меня так. — Эльза. — Он наклонился к ней, так, чтобы Анна, уже сидевшая внутри, не слышала. — Твой отец — правда легенда. И если ты когда-нибудь захочешь с ним помириться или просто поговорить — я могу помочь. У меня есть связи. Она удивлённо подняла бровь. — Ты знаешь моего отца? — Нет. Но я знаю людей, которые знают его. Это не сложно. — Зачем тебе это? — Потому что я чувствую себя виноватым. И потому что ты ему нужна. Судя по тому, как ты замолчала при слове «родители». Эльза ничего не сказала. Он закрыл дверь. Такси отъехало. Дома она разделась, выпила таблетку от головы и легла. Гипс лежал на подушке. Снежинки в полумраке казались серебряными. Телефон лежал на тумбочке. Она уже засыпала, когда он завибрировал. Незнакомый номер. Сообщение: «Снежинки не растаяли? Я переживаю. Дж.» Она посмотрела на экран. Хотела ответить. Потом передумала. Положила телефон на подушку рядом с гипсом и закрыла глаза. Но снежинки никуда не делись. И она, кажется, знала, что ответит завтра. *** Она не ответила на сообщение. Просто убрала телефон в ящик тумбочки и оставила его там на три дня. Гипс чесался под снежинками, голова больше не кружилась, синяк на скуле расцвёл жёлто-зелёным и начал бледнеть. Анна ходила за ней хвостом и задавала вопросы, на которые Эльза не хотела отвечать. — Он тебе писал? — спрашивала Анна, заглядывая в глаза. — Не твоё дело. — Писал! Я вижу, что писал. Что он сказал? — Анна, отстань. — Ты ему ответила? — Нет. — Почему?! — Потому что не хочу. Анна закатывала глаза, вздыхала и уходила. Через час возвращалась снова. Эльза не сдавалась. На седьмой день после концерта Анна ворвалась в гостиную с пультом в руке и включила телевизор на полную громкость. — Смотри! — крикнула она. — Он сегодня даёт интервью! Эльза сидела на диване с книгой — монографией о Вермеере, которую читала уже третий раз, потому что не могла сосредоточиться. Гипс мешал переворачивать страницы, и она злилась на каждую неловкость, потому что злость была единственным чувством, которое она разрешала себе. — Выключи, — сказала она. — Нет! Это же Джексон! Он впервые за неделю появился! На экране была студия — мягкий свет, кожаные кресла, ведущая с идеальной укладкой. И он. Джексон Фрост. В чёрном свитере с высоким воротом, с лёгкой щетиной, волосы зачёсаны назад, но одна прядь всё равно упала на лоб. Он сидел, закинув ногу на ногу, и улыбался той самой асимметричной улыбкой. Эльза почувствовала, как её пульс ускорился. Она не хотела этого. Заставила себя смотреть в книгу. — …спасибо, что пришли, Джексон, — говорила ведущая. — Ваш тур внезапно прервался в Лондоне. Что случилось? Фанаты волнуются. Джексон откинулся на спинку кресла. Его лицо стало чуть серьёзнее. — Ничего драматичного, — сказал он. Голос — низкий, спокойный. — Я ударился головой о дверь в гримёрной. Пришлось поехать в больницу, провериться. Всё обошлось. — Ударились о дверь? — переспросила ведущая с ноткой недоверия. — Да, — он усмехнулся. — Дверь была тяжёлая, а я был в носках и торопился. Идиотская ситуация. Но сейчас всё в порядке. Продолжаем тур на следующей неделе. — Хорошо, что вы в порядке. А то в соцсетях писали разное… Джексон улыбнулся, но не той открытой улыбкой, а какой-то другой — с закрытым ртом, с прищуром. — Вы же знаете соцсети, — сказал он. — Там всегда разное. Анна сидела на полу перед телевизором, обхватив колени, и смотрела с открытым ртом. — Врёт, — прошептала она. — Он тебя ударил, а говорит, что сам. — Он меня прикрывает, — сказала Эльза и сама удивилась, как ровно это прозвучало. — Почему? — Не хочет скандала. — Или не хочет, чтобы тебя достали журналисты, — добавила Анна с подозрением. Эльза не ответила. Она смотрела в телевизор, хотя обещала себе не смотреть. Джексон рассказывал о новом альбоме, о планах на тур, о том, что мечтает записать дуэт с кем-то из классических исполнителей. Он был расслаблен, остроумен, профессионален. И всё время, пока он говорил, его правая рука лежала на подлокотнике кресла, а пальцы бессознательно выстукивали ритм. Эльза заметила это. Она замечала всё, что делают его пальцы, и ненавидела себя за это. Интервью закончилось. Анна выключила телевизор и повернулась к сестре. — Ты должна ему ответить, — сказала она. — Нет. — Эльза, он тебя прикрыл! Сказал, что сам ударился! Это же… — Это ничего не значит, — перебила Эльза. — Он просто не хочет проблем. Оставь меня в покое. Она ушла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать. Гипс белел в полутьме. Снежинки — четыре штуки — смотрели на неё с вызовом. Телефон лежал на тумбочке. Она взяла его, открыла сообщение от незнакомого номера, прочитала в сотый раз: «Снежинки не растаяли? Я переживаю. Дж.» Пальцы зависли над клавиатурой. Она положила телефон и не ответила. *** Два месяца — это много времени. Гипс сняли через три недели, снежинки стёрлись вместе с верхним слоем штукатурки. Синяк прошёл через десять дней. Эльза вернулась к учёбе, к лекциям, к тёмным залам музеев, где пахло старым деревом и лаком для картин. Она почти забыла о Джексоне Фросте. Почти. Иногда в супермаркете видела его лицо на обложке журнала — она отворачивалась. Иногда Анна включала его песню в машине — она просила выключить. Иногда ночью, перед сном, она вспоминала, как он рисовал снежинки на её гипсе, и заставляла себя думать о другом. Отец позвонил в пятницу вечером. — Элизабет, — сказал он. Голос у него был глубокий, с норвежским акцентом, который она любила и ненавидела одновременно. — Ты нужна мне в Париже. На три дня. — Зачем? — спросила она. — У меня съёмка клипа. Моей помощнице срочно потребовался отпуск, а я не могу один. Ты же знаешь этих режиссёров, этих артистов — с ними нужен глаз да глаз. Ты будешь моими глазами. — Папа, у меня лекции. — Лекции подождут. Это работа. И потом, — его голос стал мягче, — мы уже давно не виделись. Я хочу провести с тобой время. Ты приедешь? Эльза помолчала. Ей хотелось сказать нет. Но она скучала по отцу — по его запаху (кожа и табак), по его манере заправлять прядь за ухо, когда он сосредоточен, по его смеху — редкому, громкому, настоящему. — Приеду, — сказала она. — Отлично. Заодно сходим в Лувр. Ты же у нас специалист по искусству, будешь мне экскурсоводом. Она улыбнулась. Впервые за два месяца. Париж встретил её ветром и запахом жареных каштанов. Съёмочная площадка находилась в старом павильоне на окраине — высокие потолки, железные балки, бетонный пол, залитый светом софитов. Рабочие таскали кабели, операторы настраивали камеры, визажисты раскладывали кисти. Эльза ходила за отцом с блокнотом, записывала расписание, проверяла контракты, раздавала указания статистам. Она была в своей стихии — деловой, чёткой, собранной. — Кто артист? — спросила она в перерыве. Отец посмотрел на неё поверх очков. — Я не сказал? — Нет. — Джексон Фрост. Эльза замерла. Блокнот выпал из рук — она нагнулась, чтобы поднять, и замерла на корточках, собирая рассыпавшиеся страницы. Сердце стучало где-то в горле. — Элизабет? — отец нахмурился. — Ты в порядке? — Да, — сказала она, вставая. — Всё отлично. — Ты побледнела. — Холодно здесь. Отец не поверил, но спросить не успел — потому что в этот момент въехал чёрный внедорожник, за ним ещё один, и из них начали выходить люди. Осветители, стилисты, телохранители. А потом из второго внедорожника вышел он. Джексон Фрост был в длинном пальто цвета верблюжьей шерсти, под ним — простая белая футболка и чёрные джинсы. Волосы были светлее, чем она запомнила — выгорели на солнце, наверное. Солнцезащитные очки закрывали пол-лица. Он оглядел площадку, кивнул кому-то из команды и снял очки. Их взгляды пересеклись. Не как в кино — с замедленной съёмкой и музыкой. А как удар током: короткий, резкий, от которого немеют кончики пальцев. Эльза не успела отвернуться. Он смотрел на неё с такого расстояния, что она видела цвет его глаз — голубой, почти прозрачный, с тёмным ободком вокруг радужки. Она отвела взгляд первой. Но было поздно. Он уже узнал её. Узнал по тому, как она стоит (прямая спина, руки по швам, подбородок приподнят), по цвету волос, по изгибу бровей. Его лицо на секунду стало удивлённым, потом — заинтригованным, а потом он улыбнулся. Той самой улыбкой — асимметричной, опасной, от которой у Эльзы внутри всё перевернулось. Он направился к ней. Не спеша, как будто у него была вечность. Рабочие расступались перед ним — кто с уважением, кто из любопытства. — Элизабет, — сказал он, когда оказался в трёх шагах. Негромко, так, чтобы слышала только она. — Добрый вечер, моя таинственная незнакомка. — Добрый вечер, — ответила она ровно. — Я не ожидал тебя здесь увидеть. — Я не ожидала оказаться здесь. Он окинул её взглядом — быстро, но всё заметил: новую стрижку (чуть короче, чем была), отсутствие гипса, лёгкий румянец на щеках от холода. — Рука зажила? — спросил он. — Да. — Снежинки стёрлись? — Да. — Жаль. Я бы нарисовал новые. — Не нужно. Он усмехнулся, засунул руки в карманы пальто. — А ты всё так же колючая. — А ты всё так же навязчивый. — Это не навязчивость. Это вежливость. Я спросил, как твоё здоровье. — Спасибо, хорошо. А теперь, если ты не против, мне нужно работать. Она развернулась и пошла к отцу, который стоял у мониторов и что-то обсуждал с режиссёром. Спина у неё была прямой, как струна. Она чувствовала его взгляд на своих лопатках и не оборачивалась. — Ты знакома с Джексоном? — спросил отец, когда она подошла. Он смотрел на неё с любопытством. — Мельком, — ответила Эльза. — Не важно. Отец хотел спросить ещё, но она уже взяла рацию и начала раздавать указания, скрываясь за работой. *** Джексон оказался невыносимым. Он не делал ничего грубого или откровенного. Он был вежлив. Профессионален. Но каждый раз, когда Эльза оказывалась рядом, он находил способ коснуться её — случайно, как бы невзначай. Когда она протягивала ему чашку кофе, его пальцы задерживались на её руке на секунду дольше, чем нужно. Когда она поправляла светоотражатель, он вдруг оказывался у неё за спиной, шептал «извини, не заметил» — и его дыхание касалось её шеи. Он улыбался ей — постоянно. Не дежурной улыбкой для камер, а другой, личной, как будто у них был секрет, о котором никто не знал. — Ты сегодня в синем, — сказал он на второй день, когда она проходила мимо. — Тебе идёт. — Я всегда в синем. — Знаю. Поэтому и говорю. Она не ответила. Ускорила шаг. На третий день напряжение достигло предела. Джексон стоял перед камерой, исполняя один и тот же фрагмент в десятый раз, потому что режиссёр оставался недоволен. Эльза стояла за монитором рядом с отцом и смотрела на экран. Джексон на экране был другим — ярким, живым, свободным. Он танцевал, улыбался, пел под фонограмму. Но между дублями его взгляд метался по площадке и всегда находил её. В какой-то момент он вышел из кадра и направился к ней. Прямо. Разрезая толпу осветителей и костюмеров. — Эльза, — сказал он, когда остановился в метре. — Ты сегодня даже не поздоровалась. — Я здоровалась, когда пришла. — Со всеми, кроме меня. — Ты был на площадке. — Я всегда на площадке, когда ты рядом. Отец, сидевший за монитором, поднял голову и посмотрел на них с интересом. — Джексон, — спросил отец, — вы знакомы с моей дочерью? — Мы встречались, — ответил Джексон с лёгкой улыбкой. — В Лондоне. При необычных обстоятельствах. — Каких? — отец перевёл взгляд на Эльзу. — Папа, это не важно, — сказала она. — Мы здесь работать, а не воспоминаниями обмениваться. — Я просто хотел убедиться, что она в порядке, — Джексон посмотрел на неё. — И убедился. Она всё так же прекрасна. Эльза почувствовала, как кровь прилила к щекам. Отец усмехнулся — одобрительно, с хитринкой. — Оставьте её в покое, Джексон, — сказал он. — Она у нас скромная. — Это я заметил, — ответил Джексон. — Но я терпеливый. Он отошёл, но на ходу обернулся и подмигнул. Эльза сжала рацию так, что пластик захрустел. К концу третьего дня она была на пределе. Каждое его прикосновение оставляло след на её коже — не физический, а какой-то другой, от которого внутри разрасталось тепло, которое она не хотела признавать. Она злилась на него за это. Злилась на себя за то, что не может остаться равнодушной. Когда съёмки закончились, она взяла себя в руки и направилась к его гримёрке. Нужно было поставить его в известность о завтрашнем расписании. Ничего личного. Работа. Она постучала. — Войдите, — сказал он изнутри. Она вошла. Гримёрка была маленькой, заваленной костюмами, зеркало подсвечивалось лампочками. Джексон сидел в кресле, расстёгивая манжеты рубашки. Увидев её, он поднял бровь. — Эльза. Неожиданно. — Завтра выезд в шесть утра, — сказала она, глядя в блокнот. — Сначала локация в парке, потом студия. Машина подаётся к отелю в пять сорок. — Ты приедешь со мной? — спросил он, вставая. — Я буду на площадке. — Я спросил — поедешь со мной в одной машине? Чтобы обсудить съёмки по дороге. — Это неудобно. — Мне — удобно. Она подняла глаза. Он стоял в двух шагах, рубашка расстёгнута до середины груди, виднелась ключица и тонкая серебряная цепочка. — Джексон, — сказала она тихо. — Перестань. — Перестать что? — Он сделал шаг к ней. — То, что ты делаешь. Флиртуешь. Прикасаешься. Смотришь… — Я просто проявляю интерес. — Ко мне? — А есть кто-то ещё? Она сделала шаг к нему. Не отступила, а наоборот — приблизилась вплотную. Так, что почувствовала его запах — цитрус, дерево, что-то горьковатое. Так, что видела крапинки льда в его глазах. Он замер. Не ожидал. — Ты хочешь меня поцеловать? — спросил он шёпотом. Она посмотрела на его губы. Потом снова в глаза. — Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты меня не трогал. И сделала шаг назад. Её лопатка врезалась в край двери — той самой, которая уже вошла в историю их отношений. Дверь открылась наружу, она потеряла равновесие, дёрнулась в сторону — и головой впечаталась в косяк. Звук был глухой, неприятный. Боль вспыхнула над левым виском. — Ай, чёрт! — выдохнула она, падая на одно колено. Джексон подлетел мгновенно — оказался рядом, присел, обхватил её лицо ладонями. — Опять?! — воскликнул он с таким отчаянием, что в другой ситуации она бы рассмеялась. — Ты специально? Это какой-то фетиш на больницы? — Отстань, — она попыталась оттолкнуть его, но голова кружилась, и руки не слушались. — Кровь есть, — сказал он, рассматривая её лоб. — Царапина, но глубокая. Поехали. — Никуда я не поеду. — Поехали, Эльза. Пожалуйста. Я не хочу в третий раз отменять съёмки из-за того, что ты ударилась о дверь моей гримёрки. — Это ты во всём виноват, — сказала она сквозь зубы. — Знаю, — ответил он, помогая ей встать. — Я всегда во всём виноват. Пойдём, моя капризная мадмуазель. — Не называй меня так. — Как скажешь. Он обнял её за талию, прижал к себе — не потому, что хотел близости, а потому что она шаталась. Эльза уткнулась носом в его плечо — от рубашки пахло стиральным порошком и им самим. И не оттолкнула. Французский госпиталь оказался не хуже лондонского, но медсестры говорили по-французски, а кофе в автомате был отвратительным. У Эльзы диагностировали ушиб мягких тканей головы и лёгкое сотрясение. Наложили повязку на лоб. — Два раза за три месяца, — сказал Джексон, сидя на стуле рядом с её кушеткой. — Это рекорд. — Рада, что ты веселишься. — А что мне делать? Плакать? Ты всё равно не уймёшься. Она посмотрела на него. Он выглядел уставшим — тени под глазами, щетина за три дня стала гуще. — Ты мог бы просто оставить меня в покое, — сказала она. — Не могу. — Почему? — Ты мне нравишься. Она молчала. — И потому, — добавил он тише, — что когда ты смотришь на меня — не как на поп-звезду, а как на человека, который тебя раздражает, — я чувствую себя настоящим. Эльза отвела взгляд. — Ты странный, — сказала она. — Я знаю. Он взял её руку — ту, без гипса, — и на внутренней стороне запястья что-то нарисовал. Она не сопротивлялась. — Что это? — спросила она, когда он закончил. — Снежинка, — ответил он. — Маленькая. На память. Вдруг ты снова решишь забыть меня. Она посмотрела на рисунок. Тонкие линии, изящные. — Я тебя не забывала, — сказала она. — Я тебя игнорировала. — Это одно и то же? — Нет. Игнорировать сложнее. Он улыбнулся, и в его глазах что-то зажглось — надежда, наверное, или просто любопытство. — Тогда продолжай, — сказал он. — А я продолжу рисовать снежинки. Посмотрим, кто кого переупрямит. Она не ответила. Но когда он вышел в коридор, чтобы принести ей чай, она провела пальцем по тонким линиям на запястье и почувствовала, как уголки её губ дрогнули вверх. *** Осло в феврале — это снег, серое небо и воздух, который щиплет лёгкие. Эльза забыла, как здесь красиво. И как холодно. Отец пригласил её на новую работу — он продюсировал сингл для одного американского артиста, и ему нужен был «человек с хорошим вкусом» на записи. Эльза согласилась, потому что скучала по дому, потому что лекции закончились, потому что Анна уехала к друзьям в Эдинбург, и квартира в Лондоне опустела. Она не спросила, кто артист. Решила, что это не важно. В студии было тепло — деревянные панели на стенах, мягкие диваны, запах кофе и старой бумаги. Эльза сидела за пультом рядом с отцом, разбирала ноты, настраивала оборудование. Дверь открылась, и в студию вошли двое — звукорежиссёр и… Джексон Фрост. В этот раз он был в тёплом свитере цвета мокрого асфальта, волосы чуть отросли, на щеках — румянец от мороза. Увидев её, он остановился на пороге. — Осло, — сказал он, глядя на неё. — Снег. Холод. И ты. Идеальное сочетание. — Доброе утро, Джексон, — сказал отец, вставая, чтобы поздороваться. — Рад, что ты приехал. — Взаимно, Мартин. — Джексон пожал ему руку. — Я ждал этой встречи. Он перевёл взгляд на Эльзу. — А ты, я смотрю, везде меня преследуешь, — сказал он. — Это ты меня преследуешь, — ответила она. — Возможно. Но сегодня я здесь по работе. — Я тоже. — Тогда будем коллегами. — Будем. Он улыбнулся — нахально, как Чеширский кот, — и прошёл в кабинку звукозаписи. Две недели в Осло превратились в испытание. Джексон работал профессионально — делал дубли, слушал замечания отца, переписывал партии по десять раз. Но в перерывах он находил её. Подходил, когда она пила кофе в коридоре. Садился рядом, когда она читала в углу дивана. Приносил ей горячий шоколад (она не любила шоколад, но он приносил, и она пила). — У тебя на лбу шрам, — сказал он на третий день, разглядывая её лицо. — От парижской двери, — ответила она. — Красивый, — сказал он. — Военный шрам. Ты теперь как ветеран боевых действий с дверями. — Ты идиот. — Ты это уже говорила. — Повторю. Он протянул руку и осторожно провёл пальцем по тонкой белой линии над левой бровью. Эльза не отстранилась. В студии было тепло, пахло деревом и озвучкой. За окном падал снег — крупными хлопьями, медленно. — Я рад, что ты здесь, — сказал он тихо. — Это моя работа. — Нет. Это моя работа. Ты здесь просто так. — Не просто так. — А почему? — Потому что отец попросил. — И ты всегда делаешь то, что просит отец? — Не всегда. — Вот видишь. Он убрал руку, но продолжал смотреть. — Эльза, — сказал он. — Сколько можно бегать? Мы встречаемся в Лондоне, парижские съёмки, ословские записи. Мне кажется, вселенная пытается нам что-то сказать. — Вселенная пытается сказать, что двери — это опасно. — А мне кажется, что вселенная говорит: хватит игнорировать. Она посмотрела на него. Впервые без защиты, без брони. Просто — две недели усталости, холода за окном, горячего шоколада, который она пила только потому, что он приносил. — Джексон, — сказала она. — Я не знаю, чего ты хочешь. — А ты спроси. — Чего ты хочешь? Он наклонился ближе. Так, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. — Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, что тебе всё равно, — сказал он. — Потому что я знаю, что не всё равно. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты до сих пор носишь мои снежинки. Она опустила глаза. На внутренней стороне запястья — тонкая линия, остаток рисунка, который он сделал в Париже. Она не смыла его. Носила три недели, пока он не стёрся сам. — Это ничего не значит, — сказала она. — Это значит всё, — ответил он. Она встала, взяла свой блокнот и вышла в коридор. Сердце колотилось, в ушах шумело. Джексон не пошёл за ней. Но через час, когда она вернулась в студию, на её месте на столе лежала белая салфетка, а на ней — нарисованная ручкой снежинка. И подпись: «Я подожду. Сколько нужно. Д.» Эльза свернула салфетку и положила в карман. Отец, сидящий за пультом, видел это. И ничего не сказал. Только улыбнулся в бороду и сделал музыку чуть тише. Вот продолжение — детально, чувственно, с паузами, в которых рождается что-то настоящее. История становится тише, ближе, интимнее. Без громких слов, без поспешных движений. *** Следующим вечером Эльза проснулась от того, что где-то за стеной шумела вода. Сосед сверху принимал душ — долго, с перерывами, будто никак не мог найти нужную температуру. Она полежала несколько минут, глядя в потолок, потом встала, потянулась и пошла в ванную. Отель в Осло был старым — с высокими потолками, лепниной на стенах и сантехникой, которая помнила ещё девяностые. Эльзе это нравилось. В Лондоне она жила в современной коробке из стекла и бетона; здесь, в номере с видом на набережную, было по-домашнему тепло. Она повернула ручку душа. Раздалось шипение, потом скрежет, потом — ничего. Вода не пошла. Она повернула сильнее. С тем же успехом. — Чёрт, — пробормотала она. Попробовала открыть кран в раковине — тот работал, но вода шла тонкой струйкой и была ледяной. Душ же молчал совсем. Отец уехал на встречу с местным продюсером ещё в семь утра и должен был вернуться только к вечеру. Эльза осталась одна в номере с неработающим душем и волосами, которые после вчерашнего снегопада казались жирными на ощупь. Она постояла, подумала, вздохнула и вышла в коридор. Номер Джексона был этажом выше — она запомнила это случайно, не специально. Просто вчера, когда они возвращались со студии, он вышел из лифта раньше, улыбнулся и сказал: «Я на четвёртом, если что». Она тогда не спросила, что значит «если что». Теперь знала. Она поднялась по лестнице (лифт работал, но ей хотелось оттянуть момент), постояла перед дверью с номером 412, подняла руку и постучала. Три коротких удара. Дверь открылась почти сразу. Джексон стоял на пороге в серых тренировочных штанах и свободной футболке, с мокрыми волосами — он только что сам вышел из душа, над ним ещё витал пар, смешанный с запахом геля (мята и эвкалипт). Босиком. Как в первый раз. Увидев её, он замер на секунду, потом уголок его рта пополз вверх. — Эльза, — сказал он. — Ты меня преследуешь. — У меня в номере сломался душ, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отца нет. Можно воспользоваться твоим? Он прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. — Ты просишь меня пустить тебя в мой номер? Не рано ли, дорогая? — Я прошу тебя не валять дурака и сказать да или нет. — Да, — сказал он, отступая в сторону и пропуская её. Номер у него был такой же, как у неё — те же обои в мелкую полоску, тот же видавший виды диван, та же кровать с высоким деревянным изголовьем. Но его вещи лежали на стуле — свитер, джинсы, нательный крест на цепочке, — и от этого комната казалась чужой, мужской, немного тайной. — Ванная там, — он кивнул влево. — Полотенца в шкафу. Если нужен фен — он в ящике под раковиной. Не спеши. Я закажу кофе. — Спасибо, — сказала она и закрыла за собой дверь ванной. Вода была горячей. Настоящей, сильной, пахнущей хлоркой и чем-то ещё — возможно, старыми трубами, но сейчас это казалось блаженством. Эльза стояла под струёй дольше, чем планировала. Горячая вода смывала напряжение двух недель — его взгляды, его случайные прикосновения, его улыбку, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Она выключила воду, вытерлась махровым полотенцем (оно пахло кондиционером для белья — тем же, что и в Лондоне, и это вызвало какой-то странный укол в груди), натянула джинсы и ту же футболку, которая была на ней утром. Волосы — длинные, светлые, сосульками свисающие на плечи — нужно было высушить. Фен лежал в ящике, ровно там, где он сказал. Эльза включила его и принялась сушить волосы, глядя в запотевшее зеркало. На лбу белел тонкий шрам от парижской двери — почти незаметный, но Джексон находил его каждый раз. Когда она вышла из ванной, в номере пахло едой. На маленьком столике у окна стояли две тарелки с пастой, салат, бутылка минеральной воды и бокалы. Джексон возился с кофе-машиной, засыпая зёрна в лоток. — Ужин, — сказал он, не оборачиваясь. — Я подумал, что ты будешь голодная. И кофе. Чёрный, без сахара. Как ты любишь. — Я не говорила, что люблю без сахара. — Ты сказала в Лондоне. Когда пила чай. Она помнила. Он запомнил. Они сели за столик. За окном темнело — ословский февраль заканчивался в четыре часа дня. Где-то внизу горели фонари, отражаясь в чёрной воде залива. Снег пошёл снова — крупными, медленными хлопьями. Джексон открыл балконную дверь. — Холодно, — сказала она. — Воздух свежий, — ответил он. — Надень пиджак. Он протянул ей свой тёмно-синий пиджак — мягкий, ещё хранящий тепло его тела. Она надела его, не говоря ни слова. Свитер был слишком большим — рукава закрывали пальцы, воротник доходил до подбородка. Пахло им — цитрусом, деревом и чем-то неуловимо сладким. Они вышли на балкон. Маленькое кованое ограждение, два плетёных кресла, плед на подлокотнике. Снег падал на их плечи, на тарелки, остывал в бокалах с водой. — Смотри, — сказал Джексон, показывая вверх. — Видишь вон ту звезду? Самую яркую? — Да. — Это Сириус. Двойная звезда. На самом деле их две, но с Земли видно как одну. Они кружат друг вокруг друга миллиарды лет. — Ты разбираешься в астрономии? — спросила Эльза, делая глоток воды. — Немного. Когда я был маленьким, хотел стать астронавтом. Потом голос сломался, и я стал петь. Но звёзды остались. — Какая у тебя любимая? Он подумал. — Полярная, — сказал он. — Потому что она всегда на месте. Сколько бы ты ни блуждал, она показывает дорогу домой. Эльза молчала. Снежинка упала на её ресницы, она моргнула. — А у тебя? — спросил он. — У меня нет любимой звезды. — Врёшь. — Не вру. — Тогда я выберу за тебя. — Он показал пальцем в небо, туда, где едва заметно мерцал крошечный огонёк. — Вон ту. Она самая маленькая, но светит ярче всех, если присмотреться. — Ты обо мне? — О тебе. Прядь волос упала ей на лицо — выбилась из-за уха, прилипла к щеке. Она хотела убрать её сама, но Джексон опередил. Его пальцы — тёплые, несмотря на холод, — осторожно заправили прядь за ухо, задержались на секунду на скуле. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. — Эльза, — сказал он тихо. Она чувствовала, что он хочет её поцеловать. В его глазах было это — желание, смешанное с неуверенностью, с вопросом. Её сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели, хотя вокруг был мороз. Его лицо приближалось — медленно, давая ей время отодвинуться. Она не отодвинулась. Не потому, что не могла, а потому, что не хотела. Он поцеловал её лоб. Туда, где белел тонкий шрам от парижской двери. Губы у него были мягкие, тёплые, и поцелуй длился несколько секунд. Эльза закрыла глаза. — Прости, — сказал он, отстраняясь. — За всё. За Лондон. За Париж. За то, что преследую тебя по всему миру. — Ты уже извинялся, — прошептала она. — Я буду извиняться каждый раз, когда буду делать что-то не так. А это будет часто. Я предупреждаю. Она открыла глаза. Он улыбался — той улыбкой, от которой у неё внутри разливалось тепло, несмотря на снег. — Ешь пасту, — сказала она, отворачиваясь к тарелке. — Остынет. Он засмеялся — тихо, счастливо. Они доели ужин в тишине, слушая, как снег падает на перила балкона, как где-то далеко сигналит машина, как бьётся их дыхание в морозном воздухе. *** На следующий день Эльза решила купить тёплую шапку — та, что была, промокла насквозь, и уши мёрзли даже в помещении. Отец был на записи, Джексон — тоже. Она поехала в торговый центр одна, без охраны, без плана. Центр оказался огромным — три этажа, стеклянные лифты, ёлка посередине (хотя февраль уже заканчивался, ёлку не убирали). Эльза бродила между магазинами, рассматривая витрины, чувствуя себя почти нормальным человеком — не «дочкой того самого», не «девушкой, которую преследует поп-звезда», а просто девушкой, которая ищет шапку. Она нашла шапку в маленьком скандинавском бутике — серую, вязаную, с помпоном. Примерила, посмотрела в зеркало, кивнула сама себе. Взяла две — себе и Анне. Когда она выходила из магазина, впереди что-то произошло. Люди зашевелились, загалдели. Кто-то крикнул: «Это он!», и толпа ринулась в сторону фуд-корта. Эльза ещё не поняла, кто «он», как чья-то рука схватила её за запястье и дёрнула в боковой проход. — Идём, — сказал знакомый голос. Джексон. В кепке, натянутой на глаза, в чёрном пуховике и дурацких очках без диоптрий. Он тащил её за собой по служебному коридорчику, потом через пожарный выход, потом вниз по лестнице. — Ты зачем за мной бегаешь? — спросила она на ходу. — Я не за тобой, меня папарацци заметили. Случайно увидел тебя в толпе и решил спасти. — От кого? — От них. — Он кивнул назад, где всё ещё слышался топот ног. Они выбежали на улицу через чёрный ход. Там было тихо — складские контейнеры, мусорные баки, одинокий грузовик с открытым кузовом. Снег валил стеной. — Теперь нас не найдут, — выдохнул Джексон, отпуская её руку. — Ты как? — Запыхалась, — призналась Эльза. — Ты быстро бегаешь. — Адреналин. И страх перед толпой. Он огляделся, поправил кепку. — Мы где вообще? — С задворки торгового центра. — Романтично, — сказал он с усмешкой. Они пошли вдоль здания, потом вышли на маленькую улочку, застроенную старыми деревянными домами. Здесь не было машин, почти не было людей — только снег и тишина. — Давай погуляем, — предложил Джексон. — Всё равно возвращаться нельзя — они там ещё рыщут. — А студия? — А студия подождёт. Твой отец дал мне выходной. — Мой отец дал тебе выходной? — Он сказал: «Джексон, иди гуляй, ты заслужил». А заодно попросил присмотреть за тобой. Эльза остановилась. — Он знает, что ты со мной? — Нет, но догадывается. — Джексон… — Не злись. Просто сегодня — сегодня я хочу быть не артистом, не продюсером, а просто человеком, который гуляет с девушкой по Осло. Можно? Она смотрела на него. Кепка, дурацкие очки, снег на ресницах. — Можно, — сказала она. Они гуляли два часа. Просто ходили по узким улочкам, заглядывали в витрины маленьких магазинчиков, купили горячий шоколад в передвижном киоске (он — с маршмеллоу, она — чёрный, горький). Он рассказывал о своём детстве в Атланте, о том, как научился играть на гитаре в двенадцать лет, о первой песне, которую написал — ужасной, по его словам. Она слушала и иногда улыбалась — по-настоящему, без защиты. — Ты сегодня другая, — заметил он, когда они остановились у моста через реку. — Какая? — Спокойная. Не колючая. — Может быть, я устала колоться, — ответила она. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Я бы хотел, чтобы ты не кололась никогда, — сказал он. — Но понимаю, что это не ко мне. Они постояли ещё немного, глядя, как снег падает в чёрную воду. Потом он взял её за руку. Она не выдернула. *** На последний день в Осло Эльза проснулась рано. Отец уже собирал чемодан, что-то напевая под нос. — Ты сегодня летишь, — сказал он. — Жаль, что не останешься ещё. — Мне нужно в Лондон, папа. Лекции. — Лекции подождут. — Он посмотрел на неё поверх очков. — Кстати, Джексон спрашивал, не хочешь ли ты приехать на несколько дней в Чикаго после тура? Он говорит, что должен тебе ужин. — Он ничего мне не должен. — Он так не считает. Эльза промолчала. Она знала, что утренний разговор — только разминка. Через час, когда она пила кофе в маленьком кафе у отеля, пришёл Джексон. Он был в тёмных джинсах и свитере с высоким воротом, волосы уложены назад, но одна прядь, как всегда, падала на лоб. Без кепки, без очков — настоящий. — Ты сегодня улетаешь, — сказал он, садясь напротив. — Да. — Во сколько? — В шесть. — Я провожу. — Не надо. — Я всё равно провожу. Она вздохнула, отставила чашку. — Джексон, чего ты хочешь от меня? — Я хочу, чтобы ты была рядом, — сказал он просто. — Не всё время, не каждый день. Но чтобы знал, что ты есть. — Это звучит как… — Не как предложение. Как просьба. Не исчезай. Она смотрела на него долго, изучая лицо — шрам над бровью, веснушки на переносице, едва заметные морщинки в уголках глаз. — Что ты будешь делать в Лондоне завтра? — спросил он. — Я занята, — буркнула она, отводя взгляд. — Чем? — Не твоё дело. Он усмехнулся, но не обиженно, а скорее устало. — Ладно, — сказал он. Она улетела вечером. В самолёте, глядя на огни Осло, которые становились всё мельче, она поймала себя на мысли, что скучает. Не по городу. Не по отцу. По нему. Через две недели в соцсетях появился анонс: «Джексон Фрост анонсирует мировой тур. Новые города. Новые песни. Новые сюрпризы». Анна прислала ссылку с двадцатью восклицательными знаками. Эльза пролистала пост, не читая. Через два дня после этого отец приехал к ней в Лондон. Без звонка, без предупреждения — просто постучал в дверь и вошёл с чемоданом и улыбкой. — Папа? Ты чего? — Я соскучился, — сказал он, обнимая её. — И хочу тебе кое-что предложить. Они сидели на кухне, пили чай. Отец разложил перед ней карту мира. — Я уезжаю в тур, — сказал он. — Как продюсер Джексона. Шесть месяцев. Лондон, Париж, Рим, Токио, Нью-Йорк, Лос-Анджелес. — Поздравляю. — И ты едешь со мной. — Что? — Элизабет, послушай. Ты студентка-искусствовед. Ты мечтаешь увидеть Лувр, Уффици, Метрополитен, Музей современного искусства в Токио. А тут — всё это бесплатно, с лучшими гидами, плюс довесок в виде меня и моей работы. — Он говорил быстро, увлечённо, как всегда, когда был вдохновлён. — Ты будешь моей помощницей на съёмках — немного, не каждый день. А в остальное время — ходи по музеям, дыши искусством, живи. Разве это не то, о чём ты мечтала? — Папа, у меня лекции… — Лекции могут и онлайн побыть. А такой возможности может больше не быть. Она молчала. — И потом, — добавил отец, пряча улыбку в чашку, — Джексон будет рад. Он постоянно о тебе спрашивает. — Это не аргумент. — Для меня — аргумент. Она думала три дня. Спорила с собой, с Анной, которая орала: «Ты что, с ума сошла? Ехать в тур с Джексоном Фростом — это мечта всей моей жизни!», с отцом, который звонил каждый вечер и присылал ссылки на выставки. На четвёртый день она согласилась. — Только без глупостей, — сказала она отцу. — Я еду работать. — Конечно, дорогая, — ответил он. — Только работать. Через три дня она стояла в аэропорту Хитроу с маленьким чемоданом и блокнотом. Отец улетел раньше, готовить площадку в Нью-Йорке. Она должна была лететь частным рейсом вместе с командой Джексона. Когда она поднялась по трапу и вошла в салон самолёта — белый кожаный интерьер, мягкие кресла, запах дорогого освежителя, — он уже сидел там. Джексон Фрост смотрел на неё с улыбкой, от которой у неё подкосились колени. — Доброе утро, Элизабет, — сказал он, вставая. — Не называй меня так. — Элизабет Милиссент, — повторил он нарочито торжественно. — Та самая, которая была занята в Лондоне. Та самая, которая не хотела меня видеть. И вот она здесь, в моём самолёте. — В самолёте моего отца, — поправила она. — В нашем самолёте, — ответил он. — Садись, путешественница. У нас впереди полгода бок о бок. Он протянул руку и помог ей подняться по ступеньке. Его пальцы сжали её запястье крепче, чем требовалось. — Ты не рада? — спросил он тихо. — Я не знаю, — честно ответила она. — А я знаю, — сказал он, поднимая её чемодан в багажную полку. — Я очень рад. Он сел напротив, откинулся в кресле, закинул ногу на ногу. Улыбался. Как Чеширский кот. Эльза отвернулась к иллюминатору, но в отражении стекла видела его глаза, голубые, как июльское небо между тучами. Самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Она не знала, что её ждёт впереди. Но впервые за долгое время ей не хотелось знать заранее. *** Самолёт коснулся земли в аэропорту имени Кеннеди в семь утра по местному времени. Эльза не спала всю ночь — смотрела на огни за иллюминатором, сначала над океаном (ничего, только чернота и редкие звёзды), потом над береговой линией. Джексон спал в соседнем кресле, укрывшись пледом, и во сне был похож на мальчишку — ресницы вздрагивали, губы чуть приоткрыты. Она смотрела на него дольше, чем следовало. Потом отвернулась. В Нью-Йорке у них было два дня до первого концерта. Эльза поселилась в одном отеле с командой — этажом ниже отца и двумя этажами выше Джексона (она не выбирала, просто так вышло). В первый же день она разобрала расписание: пресса, саундчек, интервью, фотосессия, встреча с местным промоутером. Всё расписано по минутам. — Ты железная леди, — сказал Саймон, глядя, как она заносит правки в планшет. — Я таких не видел. — Я просто делаю свою работу, — ответила Эльза. Работа заключалась в том, чтобы Джексон Фрост оказался вовремя в нужном месте, в нужной одежде, с нужным настроением. Она проверяла, чтобы в его гримёрке всегда была его марка воды (финская, с голубой этикеткой), чтобы полотенца были свежими, чтобы кондиционер не дул на шею. Мелкие детали, которые никто не замечал, пока они были на месте, и которые становились катастрофой, если их не было. Первый концерт на «Мэдисон-сквер-гарден». Эльза стояла за кулисами, у пульта отца, и смотрела, как двадцать тысяч человек сходят с ума. Свет, дым, бас, бьющий в грудь. Джексон на сцене был другим — не тем, кто пил с ней чай на балконе. Он был стихией. Она смотрела на его руки, на то, как они ведут за собой толпу, как голос прорезает шум, как он улыбается — ослепительно, но не по-настоящему. «Это маска», — поняла она. — «А настоящий — тот, кто рисует снежинки на гипсе». После концерта он нашёл её в коридоре. Вспотевший, запыхавшийся, с горящими глазами. — Ну как? — спросил он. — Хорошо, — сказала она. — Только хорошо? — Очень хорошо. — Ты не умеешь врать, Эльза. — Я и не вру. Он засмеялся — звонко, по-мальчишески, и ушёл переодеваться. Она стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, как бьётся сердце. Не от музыки. Через две недели случился перерыв. Три дня без концертов, без перелётов, без интервью. Команда выдохнула. Джексон предложил поехать на Лазурный берег. Не один — с Саймоном, с Тимом, с девчонками-танцовщицами, с отцом Эльзы. И с ней. Отель стоял прямо на берегу. С балкона была видна вода — бирюзовая, прозрачная, с мелкими волнами, которые набегали на гальку. Эльза никогда не видела такого моря. В Норвегии море было тёмным, холодным, тяжёлым. Здесь — светлым, как расплавленное стекло. Она зашла в воду первой, не дожидаясь остальных. Ступни утонули в гальке, потом лодыжки, потом колени. Вода была прохладной — не тёплой, но приемлемой. Она пошла дальше, пока вода не дошла до пояса, потом нырнула. Под водой было тихо. Только шум крови в ушах и солнечные зайчики на песке. Когда она вынырнула, Джексон стоял на берегу, босиком, в одних шортах, и смотрел на неё. — Холодно? — крикнул он. — Заходи — узнаешь! — крикнула она в ответ. Он зашёл. Медленно, морщась от холода, но дошёл до неё. — Врунья, — сказал он, поравнявшись. — Ледяная вода. — Ты неженка. — Я южанин. Я привык к теплу. — Тогда зачем пошёл? — Чтобы быть рядом с тобой. Они стояли по грудь в море, солнце светило в лицо, солёные брызги застывали на ресницах. Он не касался её. Просто стоял рядом, смотрел вдаль, иногда поглядывал на неё. — Тебе идёт быть мокрой, — сказал он. — Тебе идёт молчать, — ответила она. Он засмеялся. На второй день они арендовали лодку. Маленькую, белую, с мотором. Джексон вёл — неумело, но весело. Эльза сидела на носу, свесив ноги в воду. Ветер трепал её волосы. Он рассказывал, как в детстве мечтал стать моряком. — А стал певцом, — сказала она. — Не жалею, — ответил он. — Потому что иначе мы бы не встретились. — А если бы встретились — я бы всё равно ударилась о твою дверь. — Нет, если бы я был моряком, у меня не было бы двери на лодке. Ты бы ударилась о штурвал. Она представила и улыбнулась. Они плавали до заката. Вода стала розовой от солнца, потом фиолетовой, потом чёрной. Джексон выключил мотор, и лодка закачалась на волнах. Тишина. Только вода плещется о борта. — Смотри, — сказал он, показывая вверх. Первая звезда. — Загадай желание, — сказал он. — Не верю в это. — А я верю. Он загадал. Она не спросила какое. Но подумала, что её желание — чтобы этот момент не кончался. Через неделю они были в Италии. Старая вилла среди холмов, кипарисы, грунтовые дороги, запах сухой травы и ладана из маленькой церкви на холме. У владельца виллы были лошади — две старые, смирные кобылы, которые возили гостей по окрестностям. Эльза не умела ездить верхом. Джексон — тоже. Инструктор, пожилой итальянец по имени Карло, не говорил по-английски, но жестами объяснил всё: как держать поводья, как сидеть, как говорить «но» и «тпру». — Это как гитара? — спросила Эльза, когда они остались вдвоём на тропе. — Нет, — сказал Джексон. — Гитара слушается. А лошадь — как женщина: если чувствует, что ты боишься, она возьмёт верх. — Ты сравнил лошадь с женщиной? — Я сравнил лошадь с тобой. — Это сексизм. — Это наблюдение. Она хотела возразить, но её лошадь вдруг пошла быстрее, и пришлось сосредоточиться. Джексон поравнялся. — Держи спину прямо, — сказал он. — Расслабь плечи. — Откуда ты знаешь? — Уроки верховой езды в детстве. Два занятия. — И ты меня учишь? — А кто ещё? Его лошадь чихнула. Моя — мотнула головой. Солнце садилось за холмами, и тени стали длинными. — Эльза, — сказал он. — Ты сегодня красивая. — Ты это каждый день говоришь. — Потому что это правда каждый день. — Тогда это перестаёт быть комплиментом. — Нет. Это становится фактом. Она замолчала. Ей хотелось сказать что-то в ответ — тёплое, настоящее. Но слова застревали в горле. Она только посмотрела на него — дольше, чем обычно. Он заметил. Улыбнулся. Они вернулись в конюшню, когда уже зажглись фонари. Карло похвалил их жестами. Эльза слезла с лошади и почувствовала, как дрожат ноги. Джексон подхватил её под локоть. — Привыкнешь, — сказал он. — Не уверена. — Я помогу. Пальцы его задержались на её локте дольше, чем нужно. Она не отстранилась. *** Она была на каждом концерте. Сначала — из чувства долга. Отец сказал: «Ты должна знать, что происходит на сцене, если планируешь помогать мне с продакшеном». Эльза слушалась. Стояла за пультом, делала пометки: «третий куплет — задержка света», «второй припев — подзвучка гитары запаздывает». Потом — из интереса. Она начала замечать, как Джексон работает с залом, как управляет толпой, как каждое движение выверено, но кажется спонтанным. Это было мастерство. Она уважала мастерство. Потом — потому что не могла не смотреть. Когда он пел, она забывала про пульт, про пометки, про отца. Она смотрела на его руки, на его губы, на то, как свет падает на его скулы. В эти моменты она не была координатором, помощницей, дочерью продюсера. Она была просто Эльзой, которая смотрела на Джексона. А он, бывало, посреди песни находил её взглядом в темноте за кулисами. И улыбался. Той улыбкой, которую никто не видел. После концертов он был выжат. Ложился на диван в гримёрке, закрывал глаза. Она приносила воду, садилась рядом. Молчала. — Расскажи что-нибудь о картинах, — просил он. — Какую? — Любую. Она рассказывала. О «Ночном дозоре» Рембрандта — как свет падает на лица, как будто внутри картины горит свеча. О «Кувшинках» Моне — как они меняются в разное время дня. О «Крике» Мунка — как страх становится цветом. Он слушал, закрыв глаза. Иногда задавал вопросы: — Почему Мунк написал небо красным? — Потому что он чувствовал его красным. — Ты чувствуешь цвета? — Иногда. — А я чувствую запахи. Твой запах — как дождь в сосновом лесу. — Ты говоришь странные вещи. — Ты тоже. Она хотела сказать, что это не странно, а… не находила слова. И замолкала. Каждый вечер, когда концерт заканчивался, а команда расходилась по номерам, они сидели на балконе. Неважно где — в Париже, Риме, Берлине. Балконы были разными: узкие, с коваными перилами; широкие, с плетёными креслами; застеклённые, с видом на городские огни. Она пила чай (чёрный, без сахара). Он — кофе (крепкий, с молоком). Говорили об искусстве. Иногда о музыке. Иногда — о себе. — Расскажи о своём детстве, — попросила она однажды в Вене. — Скучно, — ответил он. — Всё равно. Он рассказал. Атланта, маленький дом с верандой, отец — строитель, мать — медсестра. Гитара, которую подарили на двенадцать лет, и первая песня, которую он спел на школьном концерте. Девочка, которая разбила ему сердце в пятнадцать. — А у тебя? — спросил он. — Моё детство — это папа на гастролях, — сказала она. — Мама в Осло. Я между ними. — Трудно? — Нормально. — Ты всегда так отвечаешь — «нормально», «в порядке», «хорошо». А на самом деле? Она посмотрела на огни города. — На самом деле — одиноко, — сказала она. — Всегда одиноко. Он протянул руку — и опять не коснулся. Его пальцы замерли в воздухе возле её запястья. — Ты не одна, — сказал он. — Я знаю. — Тогда почему не позволяешь… — Не позволяю что? — Не позволяешь себе быть счастливой. Она не ответила. Звезды кружились над Веной. Где-то играла уличная музыка — скрипка, грустная, тягучая. — Снежинки, — сказала она вдруг. — Почему именно они? — Потому что они холодные, но красивые. Потому что каждая уникальная. Потому что если их согреть, они исчезают. Ты такая. — Я не исчезну. — Я знаю. Ты сильная. Он встал, потянулся. — Спокойной ночи, Элизабет. — Спокойной ночи, Джек. Она назвала его «Джек» впервые. Он замер, обернулся, посмотрел на неё долгим взглядом. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что остаёшься. Он ушёл в свою комнату. Она осталась на балконе, глядя, как город медленно засыпает. *** К середине тура Эльза знала всех по именам, привычкам, слабостям. Она знала, что Марта, гримёр, каждое утро пьёт зелёный чай с имбирём и не выносит, когда кто-то трогает её кисти. Что Саймон боится летать и в самолёте сидит с закрытыми глазами, перебирая чётки. Что Тим, звукорежиссёр, каждую ночь звонит жене и дочке, и после разговора плачет — тихо, в углу. Она знала, что девчонки-танцовщицы каждую субботу устраивают вечеринку в своём номере — с музыкой, вином и долгими разговорами о парнях. И что они приглашают её, но она отказывается, потому что не умеет быть «своей». — Ты слишком серьёзная, — сказала ей однажды Софи, высокая брюнетка с грустными глазами. — Расслабься. — Я расслабляюсь по-своему, — ответила Эльза. — Картины? — Не только. Софи не стала спрашивать, что ещё. Но Эльза знала, что расслабляется, когда сидит на балконе с Джексоном в тишине. Это было лучше любого вина. Каждое утро Эльза просыпалась в пять утра. Проверяла почту — промоутеры, логисты, техники. Сверяла расписание с Саймоном. Готовила список задач на день. Звонила на площадку, чтобы убедиться, что свет и звук на месте. Потом шла будить Джексона. — Подъём, — говорила она, стуча в дверь. — Не хочу, — отвечал он сонным голосом. — Вставай, Фрост. У тебя интервью в десять. — Отмени. — Не отменю. Она приходила с кофе (его — с молоком, свой — чёрный), садилась на край кровати (когда он уже натянул одеяло до подбородка), и они обсуждали день. — Что у меня сегодня? — спрашивал он, делая глоток. — Интервью с «Роллинг Стоун», потом саундчек, потом фотосессия, потом концерт. Вечером — звонок с мамой. — Мама сама позвонит. — Она звонит в семь по твоему времени. Не опаздывай. — Ты жёсткая. — А ты ленивый. Он улыбался, допивал кофе и вставал. Она уходила, чтобы через час встретить его в коридоре с пальто и наушниками. Она планировала его жизнь. И он — доверял ей. — Ты лучше всех, — сказал он однажды, когда она спасла его от забытой встречи с фанатами, перенеся её на час. — Это моя работа, — ответила она. — Нет. Это твой талант. Она покраснела. Он заметил, но ничего не сказал. *** Каждый город оставлял след. В Риме они ходили в Сикстинскую капеллу. Эльза стояла под потолком Микеланджело с задранной головой, пока у неё не затекла шея. Джексон стоял рядом и смотрел не на фрески, а на неё. — Что ты видишь? — спросила она, поймав его взгляд. — Тебя, — ответил он. — В окружении ангелов. — Это кощунство. — Это комплимент. Она отвела глаза, но внутри что-то трепетало. Во Флоренции она водила экскурсию для команды. Показывала «Давида» Микеланджело, рассказывала, как из глыбы мрамора родилась эта форма. Джексон слушал, не перебивая. Потом сказал: — Ты могла бы читать лекции в университете. — Я и читаю. — Нет, здесь. Туристам. Ты увлекаешь. — Ты просто вежливый. — Я не вежливый. Я честный. В Венеции они заблудились. Джексон предложил отключить навигацию и просто идти. Они набрели на маленькую церковь, где никого не было. Стены были покрыты византийской мозаикой — золото, синий, красный. Эльза ахнула. — Это XII век, — сказала она. — Смотри, как светится золото. Они не просто украшали — они создавали небеса на земле. — Как ты, — сказал Джексон. — Опять? — Нет, правда. Когда ты рядом, мир становится светлее. Она не нашлась, что ответить. Стояла и смотрела на золотые смальты, сверкающие в свете свечей. В Праге они поднялись на Карлов мост в тумане. Город был серым, таинственным, пахло трдельником и речной водой. Джексон купил ей горячий шоколад — она не любила сладкое, но в тот раз выпила. — Ты сегодня мягкая, — заметил он. — Туман действует, — ответила она. — Или я. — Или ты. Он не стал развивать успех. Просто взял её за руку — впервые за всё время. Не навязчиво, а так, будто это было естественно. Её пальцы замерли в его ладони. Она не выдернула. Они прошли так полмоста, молча. Потом он отпустил. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За доверие. В Берлине они ходили на выставку современного искусства. Эльза морщилась от инсталляций, Джексон, наоборот, восхищался. — Ты консервативна, — сказал он. — Я классична, — ответила она. — А я радикал? — Ты поп-звезда. Это не радикализм. — А что тогда? — Искусство для миллионов. Он задумался. — А твоё искусство — для кого? — Для тех, кто хочет смотреть медленно. — Я хочу, — сказал он. — Научи меня. Она учила. Каждый вечер, по часу, разбирали по одной картине. Он запоминал, удивлял её вопросами. К концу тура он уже мог отличить Рембрандта от Вермеера и знал, почему импрессионисты писали быстро, а прерафаэлиты — медленно. — Ты лучший ученик, — сказала она. — Ты лучший учитель. Они улыбнулись друг другу — впервые синхронно, без защиты. *** Канал, жёлтые огни, чёрная вода. Утки спят под мостом. Они сидят на парапете, свесив ноги. Холодно — март щиплет щёки. Джексон отдал ей свою куртку, сам в свитере. — Завтра Америка, — говорит он. — Знаю. — Ты летишь с нами? — Я твой координатор, Джексон. Конечно. — Я не как координатор. Как… Он замолкает, подбирая слово. — Как человек, — заканчивает она. — Да. Как человек. Она смотрит на воду. В канале отражаются фонари, дрожа, расплываясь. — Эльза, — говорит он. — Я не знаю, что мы делаем. Я не знаю, что ты чувствуешь. Я не знаю, имею ли я право спрашивать. — Спрашивай. Он поворачивается к ней. В свете фонарей его глаза кажутся не голубыми, а чёрными. — Ты боишься меня? — Нет. — Чего тогда боишься? Она молчит долго. Утка просыпается и крякает спросонья. — Что это закончится, — говорит она наконец. — И я останусь с тем, что некуда деть. Он протягивает руку. И опять — не касается. Пальцы замирают в воздухе возле её щеки. Она чувствует тепло. — Это не закончится, — говорит он. — Пока ты сама не решишь. — А если решу? — Тогда я уйду. Если ты захочешь. — А если нет? Он убирает руку, встаёт, потягивается. — Тогда будем смотреть на звёзды. Ходить по музеям. Пить кофе на балконах. Спорить об искусстве. Столько, сколько ты захочешь. Эльза встаёт, отряхивает джинсы. Встаёт слишком резко — голова кружится. Он подхватывает её под локоть. Опять касание. Опять электричество. — Пойдём, — говорит она. — Завтра рано вставать. Он кивает. Они идут по набережной, плечо в плечо, не касаясь. Где-то лает собака. Где-то поёт пьяный компания. — Джек, — говорит она. — М? — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. — И не закончится. Он не обещает. Он просто говорит. И она ему верит. *** Лос-Анджелес встретил их солнцем и пальмами. Эльза соскучилась по теплу — европейская весна была капризной. Здесь, в Калифорнии, воздух пах апельсинами и выхлопными газами. Отель стоял на Сансет-бульваре, с видом на Голливудские холмы. Отец сказал: — Теперь ты будешь отвечать за всё. Я ухожу в творчество. — Что значит «за всё»? — Расписание, логистика, связь с площадками, связь с Джексоном. Ты справишься. Ты уже справляешься. Она справлялась. Каждое утро — планёрка с Саймоном. Каждый день — десятки звонков, сотни писем. Каждый вечер — концерт. Каждую ночь — разговоры с Джексоном на балконе. Балконы в Америке были другими — широкими, с шезлонгами и видом на бассейн. Но суть оставалась. Они сидели, пили кофе, говорили. Об искусстве теперь говорили реже — не хватало европейских музеев. Вместо этого он показывал ей Лос-Анджелес: Getty Center, музей современного искусства, старые кинотеатры на бульваре. — Ты знаешь этот город? — спросила она. — Я здесь бывал много раз, но никогда — так, — ответил он. — С тобой всё по-другому. — Что именно? — Я замечаю детали. Цвет неба, форму облаков, трещины на асфальте. Раньше я видел только дорогу между отелем и площадкой. Эльза слушала и чувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Лёд, которым она окружила себя много лет назад, таял по краям. Она боялась этого. И не могла остановить. К концу второго месяца она знала график Джексона на три недели вперёд. Знала, какие интервью он ненавидит (утренние шоу), какие обожает (поздние, с умными ведущими). Знала, что перед выходом на сцену ему нужно двадцать минут тишины и его акустическая гитара. Знала, где он прячет запасные медиаторы (в правом кармане куртки). Знала, как он дышит во сне (ровно, глубоко, иногда вздыхает). Она стала его тенью. И он — её. — Ты не боишься, что я устану от тебя? — спросил он однажды. — Это ты должен бояться, что я устану от тебя, — ответила она. — Я боюсь. — Чего? — Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что тратишь время на поп-звезду, вместо того чтобы смотреть на настоящие звёзды. Она помолчала. — Ты и есть настоящая звезда, — сказала она. — Не та, что на сцене. Та, что на балконе. Он не ответил. Но его рука на подлокотнике кресла сжалась в кулак, а потом разжалась. Как будто он сдерживал себя. Эльза заметила. И впервые подумала: «А что, если я сама сделаю шаг?» Не сделала. Но подумала. «Мэдисон-сквер-гарден» гудела. Эльза стояла за кулисами, в тени, там, где свет софитов не доставал, но бас пробирал до костей. Двадцать тысяч человек пели вместе с Джексоном — не подпевали, а именно пели, слова каждой песни, даже новых. Она смотрела на сцену через монитор и прямо — через щель между кулисными конструкциями. Джексон был в ударе. Он летал по сцене, как будто не три месяца тура за плечами. Белая рубашка расстегнута до середины груди, волосы мокрые, голос — чуть охрипший, но от этого ещё более живой. Он улыбался настоящей улыбкой — асимметричной, левый уголок выше правого. По плану концерт должен был закончиться после второго биса. Джексон отыграл «Gravity», поклонился, бросил медиатор в толпу. Свет погас. Зал взревел, требуя продолжения. Эльза уже взяла в руки его запасную гитару и начала собирать сумку. Но свет зажёгся снова. Джексон вышел с акустической гитарой, сел на край сцены, свесив ноги. — Я сегодня не хочу уходить, — сказал он в тишину. — Можно я спою ещё одну? Только тихо. Зал вздохнул. Он запел без микрофона. Песню, которой не было в альбомах — старую, свою, о встрече, о страхе, который на самом деле дверь, а не стена. Эльза замерла. Ей показалось, что он смотрит прямо на неё — в темноту за кулисами. Песня кончилась. Зал взорвался. Джексон поклонился, поцеловал гитару и ушёл. Она встретила его за кулисами. Он шёл, шатаясь от усталости, но счастливый. — Ты был великолепен, — сказала она. — Ты правда так думаешь? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. — Я никогда не вру. Он смотрел на неё. Долго. Его грудь тяжело вздымалась, на ключице блестела капля пота. Она смотрела на эту каплю и вдруг поняла, что хочет коснуться. Что хочет поцеловать его. Мысль ударила как та дверь в Лондоне. Она отшатнулась, но он заметил — его зрачки расширились, глаза потемнели. — Мне нужно… — сказал он сипло. — Мне нужно выйти. И ушёл, не оборачиваясь. *** Частный самолёт ждал их в три часа ночи. Отец Эльзы улетел раньше. На борт поднялись только двое: Джексон и Эльза. Салон с кожаными креслами пах кофе и дорогим освежителем. Джексон снял ботинки, натянул маску для сна. — Я спать, — сказал он. — Не буди. — Даже если упадём? — Даже если упадём. Она усмехнулась, села через проход, достала ноутбук — готовить briefing для завтрашней пресс-конференции. Самолёт взлетел. Нью-Йорк остался внизу морем огней. За двадцать минут Джексон не заснул. Стянул маску, потянулся. — Не спится, — сказал он. — Устал, но спать не хочешь — классика. — Брось ноутбук. Посидим. Она закрыла экран. Он смотрел на неё с теплотой, от которой внутри всё переворачивалось. — Что будешь делать после тура? — спросила она. — Отосплюсь. Потом новый альбом. Беличье колесо. — Не хочешь остановиться? — Иногда хочу. Но тогда я не встречу тебя. Она хотела ответить, но самолёт вошёл в зону турбулентности. Сначала лёгкая дрожь, потом сильнее — подпрыгнули стаканы. — Держись, — сказал Джексон. — Я пристёгнута. Он не был пристёгнут. Сидел расслабленно. — Пристегнись, — сказала она. — Не люблю. — Джексон. — Эльза. Самолёт тряхнуло так, что её кресло дёрнулось вперёд. Она полетела по салону — прямо на него, на колени. Руки упёрлись ему в плечи, лицо в нескольких сантиметрах. Он инстинктивно обхватил её талию. И замерли. Она чувствовала его пальцы на пояснице — горячие, широкие. Он чувствовал её дыхание на подбородке. Их взгляды встретились. — Извини, — прошептала она. — Не извиняйся. Турбулентность продолжалась, но они не замечали. Его зрачки расширились, стали огромными, почти чёрными. — Эльза, — сказал он тихо. Самолёт тряхнуло снова — она соскользнула, но он удержал, прижал крепче. Их носы касались. — Я… — начала она. — Не надо, — перебил он. — Не сейчас. Не здесь. Он помог ей встать, поддерживая за талию. Она отошла, села в своё кресло, пристегнулась. Щёки горели. Она была красной. Он — тоже. — Чёрт, — сказала она. — Ага. Турбулентность утихла. Эльза встала и начала ходить по салону — туда-сюда, чтобы успокоиться. — Завтра на пресс-конференции ты сначала говоришь спасибо команде. Потом анонсируешь новый трек. Двадцать пятое мая… — Угу, — сказал Джексон. — Ты слушаешь? — Нет. Она остановилась. Он сидел, откинувшись, и смотрел на неё в упор. По-звериному. Как кот, который замер перед прыжком. — Перестань, — сказала она. — Как? — Как будто хочешь меня съесть. — Потому что хочу. Она не нашлась, что ответить. Самолёт снова дёрнуло — резко, без предупреждения. Эльза стояла у двери туалета. Дверь открылась наружу от толчка и шарахнула её по голове. По тому же месту. По шраму. — Ай! — О господи, — Джексон подлетел. — Опять? Серьёзно? — Дверь… — Иди сюда, — сказал Джексон. Не спросил — приказал. Голос низкий, хриплый, с нотками усталости и раздражения. На себя. На дверь. На всё. Он взял её за руку — не спрашивая разрешения, крепко, собственнически — и потянул в туалет. Тесная кабинка, зеркало в мелких брызгах, запах апельсинового освежителя. Он открыл аптечку, достал спиртовую салфетку, пластырь. — Садись, — сказал, указав на край раковины. — Я могу постоять. — Садись, Эльза. Она села. Раковина была холодная даже сквозь джинсы. Он пододвинулся вплотную, оказавшись между её коленей. Она не отодвинулась — не было места, да и не хотелось. Он протёр ранку — спирт защипал, она зашипела. — Терпи, — сказал он, но сам замер. Пальцы задержались на её виске дольше, чем нужно. Его дыхание коснулось её щеки — горячее, с запахом кофе и мяты. Он протёр царапину, наклеил пластырь. И не отошёл. Руки на раковине по бокам от её бёдер. Воздух стал плотным, как перед грозой. Её колени касались его бёдер. Запах — пот, одеколон, что-то сладкое. Она подняла глаза. Их взгляды встретились в полумраке кабинки. Его зрачки расширились, стали огромными, почти чёрными. На скулах играли желваки. Он дышал глубоко, медленно — как будто сдерживался из последних сил. — Джек, — прошептала она. — М? — Голос сел, стал ниже на октаву. — Что мы делаем? — Я пытаюсь не делать ничего, что ты не захочешь. Он не двигался. Но всё его тело было напряжено — как струна перед тем, как лопнуть. Расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров. Она чувствовала его тепло — оно окутывало её, проникало сквозь одежду. Запах — пот, одеколон, что-то сладковатое, от чего кружилась голова. Его взгляд скользнул по её лицу — от глаз к губам, от губ снова к глазам. Он медленно наклонился. Не спрашивая. Просто — ближе, ещё ближе. На сантиметр. На два. Она не отодвинулась. Наоборот — её веки опустились, и она чуть подалась вперёд. Ответное движение. Тихое, почти незаметное, но он увидел. Он всё видел. И вдруг — отшатнулся. Резко, как будто его ударило током. Шаг назад, руки в стороны, глаза закрыл на секунду, потом открыл — полные муки. — Нет, — сказал он, не ей — себе. — Нет. Я не могу. — Что? — Эльза открыла глаза, растерянная. Он отвернулся к зеркалу, упёрся руками в раковину по бокам от неё, но уже не касаясь. Дышал тяжело, прерывисто. — Если я тебя поцелую сейчас, — сказал он, смотря в своё отражение, — а ты потом одумаешься… ты меня возненавидишь. Решишь, что я воспользовался моментом. Что я надавил. Что я — как все. — Он повернулся к ней, и его глаза были мокрыми. — А я не хочу тебя терять. Я лучше не буду вообще, чем буду и потеряю. Он выпрямился и сделал шаг к двери. — Я уйду. Дыши. Прилетим в Лондон — поговорим. Спокойно. Без этого. Она смотрела на него. На его спину, на то, как дрожат его пальцы на ручке двери. На то, как он борется с собой. Как проигрывает эту борьбу и всё равно уходит. — Джек, — позвала она. Он замер, не оборачиваясь. — Ты не дашь мне договорить. — А что тут говорить? Ты боишься. Я вижу. — Я боюсь, — согласилась она. — Но не тебя. Она соскользнула с раковины, шагнула к нему, схватила за руку — ту самую, что лежала на дверной ручке. Развернула его к себе. — Не уходи. Он не сопротивлялся. Стоял, смотрел в пол. Его рука была горячей и дрожала в её ладони. Она потянула его на себя — медленно, не отпуская. Приблизилась сама. Встала на цыпочки. Прижалась губами к его губам. Просто. Тихо. Первый раз — сама. Он не отвечал секунду — как будто не верил, как будто боялся, что это иллюзия. Но потом его рука вырвалась из её захвата и обхватила её затылок. Другая — прижала к себе за талию. И он ответил. Не нежно. Это было не нежно. Это было безумие. Он целовал её так, будто она уходила навсегда. Жёстко, жадно, с отчаянием, которое копилось три месяца. Она вцепилась в его плечи, в его волосы, прикусила его нижнюю губу — не больно, требуя больше. Он застонал ей в рот, прижал к стене кабинки, вжался всем телом, и она чувствовала каждый его мускул, каждое биение сердца. Воздух кончился. Он оторвался, тяжело дыша. Лбом к её лбу. Губы припухшие, влажные. Глаза закрыты. — Это значит «да»? — спросил он шёпотом, не открывая глаз. Она не ответила. Не могла говорить. Вместо этого она взяла его лицо в ладони и поцеловала снова. Медленно, глубоко, как обещание. И это было лучше любых слов. На следующий день на пресс-конференции, Фрост объявил, что они пара.