Чай для успокоения

Чай остывал в кружке Джисона уже минут пятнадцать. Он заварил его на автомате — щедро насыпал травяной сбор, который они с Минхо покупали в лавке за углом, залил кипятком, а потом замер у окна, глядя, как за стеклом моросит серый, бесконечный дождь. В доме было подозрительно тихо. Слишком тихо для субботнего утра, когда Ханна обычно гремит на кухне в поисках печенья, а Чанбин, если он остался у них ночевать, ворчит на нее из гостиной, что она шумит как стадо слонов. Сегодня тишина звенела в ушах. Она была вязкой, тревожной, пропитанной запахом. Джисон, как омега с почти сорокалетним стажем, распознал этот запах кожей еще до того, как проснулся. Сладкий, густой аромат первой настоящей течки. Не детской лихорадки, которую можно сбить объятиями папы и крепким чаем с мятой, а взрослой, обжигающей волны, идущей от комнаты дочери. — Она проснулась, я заглянул к ней, — сказал Минхо, входя на кухню. Альфа был хмурым, но собранным. В его движениях не было паники, только тяжелая, осознанная усталость. Он положил руку на плечо Джисона и чуть сжал пальцы. — Судя по тому, как она вцепилась в подушку и воет, это шестерка. Почти максимум. Джисон прикрыл глаза. Конечно, шестерка. У него самого «шестерки», и он знает эту боль: будто суставы выкручивают изнутри раскаленными прутьями. Ханна унаследовала почти всё от него — разрез глаз, привычку морщить нос, когда смеется, любовь к дождю и эту проклятую высокую категорию циклов. От Минхо в ней только упрямство, которое сейчас проявлялось в глухом, животном отказе признавать помощь отца. — Я пытался дать ей свою рубашку, — Минхо налил себе уже третий за утро черный кофе. — Она отбросила ее. Сказала: «Уйди, альфа, пахнешь неправильно». Джисон вздрогнул. Альфа. Она назвала отца просто «альфой». Значит, сознание уже начало туманиться инстинктами. Для омеги в глубокой течке мир делится только на две касты: желанный альфа, способный унять огонь, и омега — соперник, угроза. Родители как «папа» и «отец» переставали существовать. И если она уже отталкивает Минхо, но всё еще зовет его, Джисона... это плохой знак. — Я пойду к ней, — Джисон отставил чай и двинулся к лестнице. В комнате Ханны пахло страданием. Шторы были плотно задернуты, но даже в полумраке было видно, как девушка скрутилась в узел на кровати. Ее светлые, спутанные волосы разметались по подушке, точно такие же, как у Джисона в молодости, только цветом чуть темнее. Увидев его, она издала жалобный, тонкий звук — нечеловеческий, больше похожий на скулеж раненого зверька. — Папа... — голос сорвался. Она протянула к нему дрожащие руки. Джисон забрался на кровать и прижал ее к себе. Он знал этот ритуал. С детскими циклами это работало: объятия омеги-родителя, родной запах успокаивали неокрепшую систему. Но сегодня тело дочери пылало так, что Джисону казалось, будто он держит в руках печь. Ханна терлась носом о его шею, судорожно вдыхала запах, но спустя минуту ее лицо исказилось гримасой боли. — Не помогает, — прошептала она, отстраняясь. В ее глазах, затянутых поволокой течки, мелькнуло что-то чужое. Зрачки сузились, она посмотрела на Джисона не как на папу, а как на... постороннюю омегу. — Ты... ты тоже не он. Джисона словно ледяной водой окатили. Это случилось быстрее, чем он ожидал. Организм взрослеющей девочки требовал не родительской заботы, а партнера. Без альфы шестерка могла терзать ее неделю. Неделю без сна, без еды, в агонии, где единственной мыслью будет: «пусто, пусто, мне нужно заполнить эту пустоту». — Я позову отца? — тихо спросил Джисон, хотя знал ответ. — Нет! — Ханна вжалась в подушку. — Он альфа... Он пахнет домом, но сейчас... я боюсь его, папа. Я не хочу бояться папы... и... и Бин... Она замолчала, закусив губу до крови. Имя повисло в воздухе. Чанбин. ××× Чанбин пришел через двадцать минут после звонка Минхо. Он влетел в дом, даже не сняв мокрую от дождя куртку, и застыл в коридоре, принюхиваясь. Как альфа, пусть и молодой, всего восемнадцатилетний, он уловил запах Ханны мгновенно. Его ноздри затрепетали, челюсти сжались. — Где она? — голос у него был низкий, совсем не мальчишеский. — Наверху, с Джисоном. Но Джисону скоро придется уйти оттуда, — Минхо стоял, прислонившись к косяку гостиной. — Она начинает видеть в нем соперника. Чанбин дернулся было к лестнице, но Минхо остановил его жестом. — Сначала чай, — сказал альфа постарше. — Джисон заварил. И разговор. Это был странный ритуал их семьи. Минхо и Джисон всегда пили чай, когда нужно было обсудить что-то важное. И сейчас, в гнетущей тишине дома, пропитанного феромонами страдающей Ханны, Минхо разлил по чашкам остывший травяной сбор. Чанбин сел за кухонный стол, сжимая чашку так, словно она была единственной твердой вещью в расплывающемся мире. Вскоре к ним спустился Джисон. Вид у него был потерянный. Он подошел к Минхо, и тот молча притянул омегу к себе за талию, усадив рядом. Джисон уткнулся лбом в плечо мужа. Он не плакал, просто дышал. — Я больше не могу к ней заходить, — сказал Джисон глухо. — Она шипит на меня. Шипит, Минхо. На меня. Говорит, что я занимаю чужое место. Чанбин сжал зубы так, что скрипнула эмаль. Внутри молодого альфы кипела буря. Инстинкт орал: «Твоя омега мучается, иди и помоги ей». Но он сидел смирно. Он уважал родителей Ханны. Он любил эту семью. И он слишком сильно любил саму Ханну, чтобы действовать напролом. Они знали друг друга с детства. Жили по соседству. Ханна всегда была для Чанбина целым миром — сначала смешной девчонкой с разбитыми коленками, потом красивой, тонкой девочкой, которая смотрела на него исподлобья, боясь признаться даже себе в чувствах. Она так походила на Джисона в этом страхе. Минхо часто говорил, что ему понадобились годы, чтобы Джисон перестал шарахаться от его прикосновений и поверил, что альфа может быть нежной и безопасной гаванью, а не грубой силой. — Мы видим в вас себя, — нарушил молчание Минхо, обращаясь к Чанбину. — Джисон тоже боялся. Долго. Очень долго. Думал, что я сломаю его, воспользуюсь. А Ханна... она вся в него. Она тебя любит, Бин. Знаешь это? Чанбин кивнул, не поднимая глаз. Знал. Видел по тому, как она краснела, когда их пальцы случайно соприкасались. По тому, как она ждала его после школы, дрожа на ветру, но делая вид, что просто вышла подышать воздухом. — Я никогда не сделаю ей больно, — сказал он твердо. — Я знаю, — ответил Минхо. — Поэтому я хочу с тобой поговорить. Наедине. Он поднялся из-за стола, отпуская плечо Джисона. Взглянул на Чанбина и кивнул в сторону гостиной. — Пойдем. Они не успели сделать и двух шагов, как на лестнице раздался грохот. Ханна, босая, в тонкой пижаме, мокрая от пота, вцепилась в перила. Глаза ее лихорадочно блестели. Увидев, что отец уводит Чанбина в другую комнату, она взревела. Это был не плач и не крик, а именно низкий, утробный рык омеги, защищающей свою пару. — НЕТ! — она бросилась вниз, пошатываясь. Ее запах ударил по кухне концентрированной волной боли. Джисон ахнул и вжался в стул, чувствуя, как собственное подсознание кричит об опасности — соперник рядом. Ханна загородила Чанбина собой. Ростом она была ему по плечо, худая, трясущаяся, но в этот момент казалась больше и яростнее всех. Она смотрела на Минхо с такой неприкрытой агрессией, что альфа даже отступил на полшага, поднимая руки ладонями вперед. — Не трогай его! — прошипела Ханна. Губы у нее дрожали, по щекам катились слезы, но взгляд был диким, затуманенным течкой. — Он МОЙ альфа. Ты не заберешь его у меня. Не заставишь уйти. Не сделаешь ему ничего плохого! Я не позволю! Минхо медленно перевел дыхание. Сложно. Он не ожидал, что она спустится. Шестерка диктовала свои законы: любое движение взрослого альфы в сторону ее избранника расценивалось как посягательство на гнездо. — Ханна-я, — голос Чанбина прозвучал мягко и спокойно. Он осторожно положил ладони на ее плечи сзади. — Отец не хочет меня обидеть. Мы просто говорили. — Врешь! — она не оборачивалась, продолжая сверлить Минхо взглядом. — Альфы всегда хотят забрать чужое. Он пахнет угрозой. Уйди, отец. Папа, скажи ему! Джисон, пересиливая волну чужеродного страха, подошел к Минхо и взял его за руку. Это был безмолвный сигнал: «Уступи». — Мы поняли, милая, — тихо произнес Джисон, и от звука его голоса Ханна чуть расслабила плечи, но по-прежнему не сводила глаз с альфы. — Никто не заберет у тебя Бина. Мы уходим в спальню. Внизу будете только вы. Слышишь? Только ты и Чанбин. Спина Ханны мелко дрожала. Она чувствовала, как боль внизу живота снова скручивается в тугой узел. Сознание плыло. Запах Минхо отступал, а запах Чанбина, родной, пряный, с нотками сухой травы и теплой кожи, обволакивал ее сзади. Это было единственное, что приносило облегчение. Минхо и Джисон медленно, не делая резких движений, поднялись по лестнице. У двери в свою спальню Джисон обернулся. Внизу, в желтом свете кухонной лампы, Ханна стояла, уже не глядя им вслед. Она развернулась и уткнулась лицом в грудь Чанбина. Ее руки судорожно комкали ткань его мокрой куртки, а тело инстинктивно прижималось всё ближе и ближе. Чанбин обнял ее, закрывая собой от всего мира. Он гладил ее по мокрым от пота волосам и что-то тихо шептал на ухо. Дверь родительской спальни закрылась. ××× Оставшись одни, они замерли на мгновение. Ханна дрожала крупной дрожью, и Чанбин чувствовал, как жар ее тела проникает даже сквозь его одежду. Ей было плохо. Очень плохо. — Идем, — он не спрашивал, он направлял, но мягко. — Сядем. Он привел ее в гостиную, к большому дивану, где они обычно смотрели фильмы. Ханна не могла идти сама, ноги подкашивались. Чанбин опустился на диван первым и потянул ее за собой. И тут случилось то, чего он не ожидал. Ханна, всхлипнув, забралась к нему на колени полностью. Она обхватила его ногами за талию, словно маленький испуганный зверек, и уткнулась носом в изгиб его шеи — туда, где пахло сильнее всего. Ее губы касались кожи, она не целовала, а именно терлась, впитывая его феромоны, успокаивая свой взбесившийся организм. Чанбин замер. Ему было восемнадцать. Он держал на коленях девушку, которую любил с четырнадцати лет, и чувствовал, как его собственное тело отзывается на ее муку, как по венам разливается тяжелый, горячий ответ. Но он сжал зубы и продолжил гладить ее по спине. — Больно, Бин, — проскулила Ханна, вжимаясь носом сильнее, почти причиняя себе боль давлением, лишь бы добраться до запаха. — Внутри всё горит. Я не хочу так. Я хочу быть с тобой нормально. Не как животное. — Ты не животное, — твердо ответил он. — Ты моя Ханна. Всегда моя. — Я боюсь, — призналась она, и в этот миг сквозь пелену течки пробилась настоящая Ханна, семнадцатилетняя девочка, которая боялась сделать шаг навстречу. — Как папа... Он тоже боялся. А вдруг потом всё изменится? Вдруг ты решишь, что это было только из-за цикла? Чанбин чуть отстранил ее голову от своей шеи, чтобы заглянуть в глаза. Это было трудно — зрачки у Ханны были расширены, взгляд расфокусирован, но он видел там страх, а не только инстинкт. — Ничего не изменится, — сказал он, стирая слезы с ее щек большими пальцами. — Ты будешь моей омегой не только в течку. Ты будешь моей завтра, когда будешь злиться на меня за невымытую кружку. Через год, когда мы будем готовить ужин. И через десять лет, когда будем сидеть на этой же кухне, а твой папа будет смотреть на нас и улыбаться. Поняла? Она кивнула, шмыгнув носом. А потом боль снова накатила волной, и она застонала, вцепляясь в его плечи. На этот раз сильнее. Чанбин понял — больше тянуть нельзя. Ее тело разрывало себя изнутри. — Я помогу тебе, — сказал он, и его голос наконец позволил альфьим ноткам прорезаться. Уверенным, глубоким. — И я останусь. Ханна, услышав эту вибрацию в его голосе, наконец обмякла. Доверилась. Течка длилась еще несколько мучительных часов, в течение которых Чанбин был и опорой, и лекарством, и якорем. Он не был груб, даже когда природа требовала силы. Он был нежен и Ханна, балансируя на грани безумия, впервые почувствовала не только удовлетворение инстинкта, но и полную, абсолютную безопасность. А потом, когда всё закончилось, и цикл шестой категории прервался, как перерезанная струна, оставив после себя только сладкую усталость, Ханна лежала, свернувшись под боком у Чанбина на диване в гостиной, и слушала, как наверху закипает чайник. — Они чай пьют, — прошептала она сонно. — И мы сейчас попьем, — Чанбин поцеловал ее в макушку. — Я заварю твой любимый. С ромашкой. В кухню, спустя некоторое время, вышли Минхо и Джисон. Джисон нес поднос с четырьмя чашками. Ханна, увидев папу, больше не чувствовала раздражения. Течка ушла, оставив место стыду и облегчению. Она спрятала лицо на груди Чанбина, но тот только засмеялся и пересадил ее на диван рядом, чтобы взять чашку. Минхо сел напротив. Он долго смотрел на Чанбина, потом на раскрасневшуюся, но уже спокойную дочь. — Хороший альфа, — коротко резюмировал он, отпивая чай. Джисон толкнул мужа локтем в бок. — Спасибо, Бин, — сказал Джисон, и его голос дрогнул. — За то, что не бросил. Чанбин перевел взгляд на Джисона. Он видел в нем ту же уязвимость, что и в Ханне. Ту же гордость и тот же страх. Он кивнул, принимая благодарность, и под столом накрыл ладонь Ханны своей. Чай был горячим, сладким и пах домом. Самым безопасным местом на свете.