Часть 1

На выходе припрятать вещи в схрон, фонящую, густую грязь отмыв с комбеза, омытый сам – новорожденный, выплюнутый бездной, или покойник, проложивший путь в нее, порадуйся – встречает воронье, мирской привет – и в унисон их грай: добро пожаловать в родимый край. Куда спешить? Хоть на дорожку, а присядь. Ну что, родной, и ты надумал бросить мать? И, по глотку потягивая дым, подумай, как ты притворишься там своим, а не надумаешь – тогда сыграй. Высоцкий, помнится, в горах оставил сердце – мотай дорогу на подошвы чистых берцев, и, домотав клубок, его метни назад – ты там оставил душу и глаза, которые теперь в нее глядят, и все никак не могут насмотреться. Назад – как блудный сын, поймавший Ариадны нить, по хлебным крошкам – по знакомым вешкам, что делать: за Кордоном – только ждать, а перейди его – там только жить, и раз за разом выбирать ее из прочих женщин. Признайся: ты все чаще думаешь о том, внутри или снаружи настоящий дом, и где остался настоящий ты – быть может, изнутри означенной черты, из-за нее явившись «шатуном»*. Сначала – страшно, а потом – да что теперь? Как будто раньше было все иначе – исход определен и однозначен; однажды тихий голос поскребется в дверь, и ты совсем не будешь удивлен: привычное – все тот же схрон, Кордон… вот только, уходя, не запирать засов. Болтают в баре, будто люди слышат Зов. Болтают также, будто это зло, а ты бы им сказал – нет звука слаще; так нас, потерянных, измученных, пропащих зовут домой. Там всё становится самим собой, там принимают мертвых и живых, не делая различия меж них; ей безразлично, кто и как там скроен, с горячей он или холодной кровью, там каждый – самый первый и любимый сын. … там тот, кто никому не сделался своим, однажды будет вынужден решать… Ты улыбнешься и обнимешь мать.