Часть 1

Андрей ненароком поднял голову и замер, поймав взгляд больших весёлых глаз Ольги. — Скоро вы, Андрей Иванович? — спросила она, склонившись над ним, закрыв ему свет солнца. Она раскованно подняла плечи и с улыбкою явилась ему такой цветущей и радостной, что жизнь была бы ему немила, если бы он не ответил: — Скоро, душа моя, непременно скоро! Ольга верила ему. Вся дрожащая, подпрыгивающая от нетерпения, она убегала прочь поглядеть на облака. Андрей любовался тем, как у ней трепещут на ветру крылья, как бьются они друг об дружку, как вьются за её спиной. И лицо его вновь обретало твёрдое выражение, и он с новой, подкреплённой верой Ольги силою принимался доводить до ума свои крылья. Андрей Штольц от природы крыльев не имел. Верно, может, и были когда-то голые отростки, что зародили добрые матушкины руки, может, сам он немножко для того старался, да только тогда уже захирели эти отростки и отсохли начисто — за ненадобностью. Андрей был непоколебимо уверен, что своими умом и трудом взберётся к любым ведомым вершинам, безо всяких крыльев, и даже, было время, почитал в этом единственный путь для человека. Было время... С Ильёй Обломовым начал он дорогу в крутую гору, и крылья друга, живые, прекрасные, глупо волочились за ним по камню, пачкались в пыли, потому что Андрей, как бы это ни выглядело смехотворно, тащил его сам. Тот роптал: лезть было тяжело, нудно и даже больно, да и, к тому же, мучительно долго, — ужели до старости лезть, стало быть, а, Андрей?! Андрей, оглядываясь, посмеивался и приговаривал: коли всё долго ему, учился бы он, Обломов, уж и летать!.. — Когда же вы, скоро, Андрей Иванович? — слышался голос Ольги. Ольга сидела рядом, подобрав ноги, и глядела на него, пока он вколачивал молотком гвоздь. Она не спрашивала, что он делает, словно не видела, что он делает, — верила только, что занятие его полезное и необходимое и что закончит его Андрей Иванович как можно живей. И будет счастье. — Обождите, милая, — скоро, — ласково ободрял её Андрей, беря Ольгу за руку — за ту, которой она бралась оправлять свои крылья покорно, доверчиво, однако же нетерпеливо. Ольга принимала руку. Ладонь у неё была лёгкой, как бумажный листок, как пух. Казалось, подкинет он её, и Ольга вся взовьётся высоко... Андрей торопился, ей-богу, торопился сделать себе крылья. Андрей Штольц не знал, что летать можно так, как летала она. Когда он манил её к себе с вышины проторенного им горного пути, он не ждал, что нежные тонкие крылья вознесут её в одночасье, минуя предательские уступы, отвесные скалы, острый камень, — нет, он ждал робкие крохотные взмахи и даже смел считать себя достаточно снисходительным, чтобы дать ей самую малость форы. Но вскоре с немалыми удивлением и смущением он был вынужден понять, что хватит и дня его нерасторопности, дабы фору давала ему уже Ольга. И, если бы Ольга могла это видеть, она, должно быть, в свою очередь поразилась бы тому, что можно прилагать столько усилий, сколько прилагал он, чтобы находиться выше неё. Ольга поразилась бы тому, что он вовсе прилагает какие бы то ни было усилия для этого. Андрей подошёл к краю. По земле он волочил самодельные крылья. Глянул вниз — а низа и не видать за морем облаков. Высоко забрался. Оглянулся назад: как в первый раз, когда они оба — Андрей и Ольга — ступили сюда, было это то же большое плоскогорье, плато, иначе говоря. Андрей тогда был в полной мере удовлетворён: вот он, предел, уровень, — больше незачем, дальше некуда! И все силы он намеревался направить к той отныне цели, чтобы не свалиться отсюда. Обрадованный, он обернулся к Ольге, а та всё глядела на него выжидательно большими серьёзными глазами. «Когда же выше, Андрей Иванович?» — в тот день спросила она впервые. Андрей окинул взглядом её крепкие, сильные крылья. Запрокинул голову и окинул взглядом небеса, огромные, беспредельные. «Боже мой!» — вскричал он, схватившись за волосы, и прошлое усердие, которое он являл, не могло сравниться с тем, что он применил к новой работе. Руки Андрея были грубые от мозолей и чёрные от труда. Ноги были безжалостно стоптаны, лицо — не лицо, а выщербленный камень, тело — выжато, высушено. «Быть может, пора покой знать? — думал он, когда Ольга, тем более чистая и свежая рядом с ним, не дарила ему тени и солнце выжигало круги перед глазами. — Не крылья себе выхоливать, а дом крепкий... На покой... А отработал я довольно...» — думал он. И молоток в руке становился понемногу тяжёл. И рухнуть хотелось навзничь, и проспать беспробудно до другого заката. Но не случалось этого, через минуту звон раздавался по-прежнему ровен и твёрд. «Эдак ли размышлял Илья?» — вот мысль, заставлявшая Андрея хмуриться и бросать мечты о крепком домике на плато. Илья Обломов добрался до середины горы и устал. Андрей подкидывал его сильной рукой, Обломов, подхваченный порывом, взлетал выше Штольца и игриво махал ему с высоты. Затем крылья, неупражнённые, вялые, опускали его, доколе Андрей успевал взобраться за то время. Андрей опять его подкидывал. Илья взлетал. А однажды не смог — слишком тяжёл сделался. Хотел было подстегнуть его Андрей, да глядит: Илья уж свил себе гнездо. «Гляди, вид-то какой расчудесный, Андрей, слышишь! Вид-то!» Давно ничего не видать за морем облаков. А прежде Андрей не глядел. Он обернулся. — Что, Андрей Иванович? — крикнула Ольга. Она была далеко и шла к нему — не бежала, не летела, крылья не трепались на ветру — волочились по пыли. Лицо осунулось, потемнело. Только глаза горели, как не бывало раньше. Андрей прочёл в них столько — столько! — что мертвенно побледнел и лишь на силу сумел улыбнуться. — Теперь, Ольга, летим. Она расцвела. Она подождала, пока он нацепит на себя своё громоздкое уродливое творение, — её не беспокоило, что было у него за спиной, — взяла его за руку, они разбежались и прыгнули. Андрей не мог дышать. У него совершенно захватило дух, а глаза не могли внять всему, что видели, он не мог говорить, только держался за руку Ольги. Он в жизни не летал. Его крылья не делали взмахов, таких преисполненных жизни и изящества, какими увлекала его за собой она. Он должен был сказать ей. Она не ведала — может быть, подозревала, когда в пылких объятиях скользила руками по его спине, ощупывала, искала хоть бы и те жалкие отростки, хоть бы что-нибудь, что походило бы на прекрасные крылья Обломова, — но она мнила, что Андрей Иванович знает всё лучше, чем она. Она ему верила. Она ждала прежде Илью Ильича и не выдержала этой муки, улетела. Если бы Андрей показал ей свои усталость и слабость, свою негодность, она не ждала бы вовсе. Это вызывало в нём отчаянный страх. Илья махал ему рукой, когда камень под его гнездом крошился и Андрей кричал: «Господи, выбирайся!..» Ольга взмахнёт крыльями, когда Андрей сознается, что никак невозможно ему следовать за ней в небеса... Одинокий дом на плато — таковой представлялась его будущность, и он от всего сердца питал к подобной картине отвращение. Между тем сколоченные крылья плохо держали высоту. Скоро он станет падать. Поддержит ли Ольга его, поймает ли за руку? Что вы. — Воротимся, — попросил Андрей негромко, и по её лицу пробежала тень. Но Ольга сказала: — Вам, Андрей Иванович, виднее. Она верила. Пока. Пока она будет летать над округой, прыгать с краю — так, ненадолго. Пока она будет, возвращаясь, кидаться в его объятия, спрашивать, когда же пора, оглаживать свои крылья. Пока она будет меркнуть, вянуть, кидать алчные взоры в небо. А когда ей в конец наступит мука, и она поймёт и, стряхнув с крыльев пыль, устремится в беспредельные небеса... Андрей Иванович Штольц молча продолжит строить лестницу.