***

      Кацуки Айно осторожно выглядывает в дверной глазок. Дни опасности вроде как позади, но привычка… от привычки никуда не денешься. Дочь якудза привыкла всегда быть настороже. Даже когда она знает, что сегодня к ней точно никто нежелательный не заявится. Теперь все спокойно. Можно выдохнуть свободно, не напускать на себя «боевую готовность» каждый раз, когда кто-то звонит в звонок, и насладиться домашним свиданием. Потому что за дверью, как она и ожидала, Хэйсуке со своим пернатым товарищем, двумя пакетами вкусняшек и прямо-таки огромным букетом цветов, который он сейчас, кажется, выронит. Кацу закатывает глаза, но на губах у нее появляется нежная улыбка. Доставит же ей хлопот теперь этот букет! Найти теперь вазу под него… Но цветы — ее любимые. Георгины.       Кацу открывает дверь молниеносно, катастрофы с падением всего подряд на площадку перед входом не успевает произойти. Она ловко перехватывает одной рукой букет, второй — локоть Хэйсуке, и втаскивает парня со всей его ношей в свою небольшую и, честно сказать, не очень аккуратно обставленную квартирку. Хэйсуке смотрит на нее воодушевленно, улыбается до ушей, и по лицу видно, что собирается заорать торжественно: «Вкусняшки для Кацу-тян!» Но не успевает — девушка ловко закрывает его рот ладошкой и с удовлетворением ловит недоуменное выражение его глаз. В зрачках его глаз застывает что-то невозможно глупое, и Кацу хихикает — и с ехидством, и с теплотой. А затем медленно тянется вверх, привставая на носочки, и, убирая ладонь, касается губ Хэйсуке уже своими губами. Парень довольно урчит и все-таки роняет пакеты на пол, чтобы освободить руки и заключить девушку в объятия. Кацу с улыбкой выдыхает, слегка отстранившись и покачивая головой. Хэйсуке и «сначала сделал, а потом подумал» вечно ходят парой. Благо, стеклянного треска при падении пакетов Кацуки не слышала. Значит, они сегодня таки просто посмотрят фильм, а не потратят еще полчаса на уборку в коридоре.       — Я же говорила, что необязательно было цветы тащить, — девушка смеется, обнимая Хэйсуке одной рукой за шею, а в другой сжимая букет. Крепко, чтобы не упустить цветы на пол к пакетам. — У нас же домашнее свидание.       — Но мне очень-очень хотелось тебя порадовать, — Хэйсуке расплывается в нежной и такой довольной улыбке, что Кацу сама невольно улыбается куда нежнее, чем собиралась. Она привыкла улыбаться насмешливо, но этот снайпер, который рукожоп во всем, кроме снайперства, с удивительным постоянством пробивает ее защиту из насмешек, колкостей, ехидства и ершистости.       — Порадовал, — Кацу на секунду утыкается носом в щеку парня, затем оставляет на коже быстрый поцелуй. — Спасибо, — она отстраняется и тянет Хэйсуке за руку в сторону небольшой гостиной. — Пойдем уже, а то мы так до фильма не доберемся сегодня.       Диван перед небольшим закрепленным на стене телевизором накрыт мягким черно-белым пледом в клеточку, посередине Кацу уже бросила широкий поднос, чтобы складывать туда снэки. Шторы наполовину задернуты, создавая в комнате почти интимный полумрак. И, в общем-то, если при таком романтичном освещении они таки бросят фильм на середине, Кацу будет совсем не против. Но все же фильм пока что в приоритете.       — Достанешь вкусняшки? — пока Кацуки ищет на кухне подходящую вазу для такого огромного букета, Хэйсуке явно возится с пакетами: девушка слышит шуршание, перекладывание пачек, банок и пластиковых бутылок. — Только не разлей там ничего! — она тихо смеется, а затем, подумав, добавляет почти воодушевляющим тоном: — Я в тебя верю!       Да уж, поддержка у нее так себе. Но она знает, что Хэйсуке на нее не обидится. Это от других он бы уже отвернулся и губки надул. Ее подколы он принимает с улыбкой и щенячьими глазками, и от этого Айно становится как-то стыдно. Потому и пытается иногда поспешно исправиться. Выходит, наверное, скверно. Но… Хэйсуке ценит и замечает даже самую малость проявления тепла к нему. И это, признаться, вдохновляет.       Когда Кацуки притаскивает цветы в огромной вазе и ставит на тумбочку рядом с диваном, она застает Хэйсуке уже уютно устроившимся на диване и накрывшим ноги пледом. К снэкам он не притрагивается — ее ждет, понимает Кацу. Рубиновая радужка девушки сверкает, когда она замечает в наборе на подносе и свои любимые чипсы с крабом, и копченого кальмара, и острые палочки с имбирем. Имбирное же пиво тоже уже ждет ее с краю подноса. Девушка улыбается и по-кошачьи заползает на диван.       — Ты вообще взял хоть что-то, что любишь ты? — интересуется она с хитрым прищуром.       Хэйсуке с довольной улыбкой показывает на пару пачек чипсов и какой-то газированный напиток, Кацу так же довольно кивает, хвост светлых волос, кончики которых торчат в разные стороны, слегка встрепывается, тусклые лучи из окна подсвечивают отдельные волоски. Хэйсуке, кажется, научился заботиться и о себе, не только о Пиисуке и о ней, и… обо всех остальных, кроме себя. Кстати, а Пиисуке ведет себя как-то подозрительно тихо с тех пор, как влетел в квартиру. Девушка оглядывается по сторонам и замечает попугая на краю крепления шторы, у потолка.       — Только не обгадь мне шторы, скотина желтая! — Кацу, сдвинув брови к переносице, грозит ему кулаком, а затем, заметив мгновенно опечалившийся взгляд Хэйсуке, тянется к нему и взъерошивает его и так торчащие темные волосы. — Да люблю я его, люблю! — оправдывается она, смеясь. — Почти так же сильно, как тебя.       — А, это очень хорошо тогда, — Хэйсуке сразу же доверчиво смеется в ответ, и, чтоб его, такая доверчивость — это, кажется, самое милое, что в нем есть.       — Ладно, — Кацу отыскивает среди складок пледа пульт и включает телевизор, к которому уже подключен жесткий диск с фильмами. — Сегодня смотрим «Пиратов Карибского моря».       Такие фильмы Кацуки Айно нравятся. Приключенческие, динамичные, антуражные, с легким дарковым налетом. Она бы, может, выбрала что-то более мрачное, с явно темным юмором. Однако вовремя вспомнила, что ее парень прямо-таки очень чувствительный и эмоциональный. Раньше ей это казалось «слишком». Теперь — это в ее восприятии одна из составляющих особенного обаяния этого неуклюжего по жизни идеального снайпера.       На экране мелькают кадры, Джек Воробей скачет по канатам, Элизабет Свон с Уиллом Тернером выясняют отношения, палят корабельные пушки, появляется зловещий «Летучий голландец»… Хтонические монстры здесь, конечно, круты, масштаб и размах происходящего в фильме поражает. Обросший ракушками «Голландец» вызывает мурашки от ощущения чего-то жуткого, и Кацу прижимается к Хэйсуке ближе, чуть сильнее сжимает его предплечье, обвивая своими руками. Кацу вообще-то нравится то, как будоражат ее жуткие сцены в мрачных моментах фильма. Но, оказалось, в том, чтобы смотреть что-то такое с очень уютным Хэйсуке под боком, тоже есть что-то… занятное. И приятное. Это их компромисс: вообще-то Хэйсуке любит фильмы более легкие, веселые и обязательно со счастливым концом. Кацу от таких обычно скучно. Но она с ним комедии смотрит, в том числе и романтические. Обычно она засыпает где-то на середине таких фильмов, но заснуть на плече у Хэйсуке спокойно и уютно. И он, кажется, даже не против: просто натягивает плед на ее плечи, а потом засыпает рядом — с безмерно счастливой физиономией, как иногда отмечает сонная Кацу. Он тоже уступает и смотрит с ней что-то более жесткое, хоть ему и становится в некоторых моментах не по себе. Сегодня была очередь Айно выбирать фильм, так что… Хэйсуке придется потерпеть. Она уже смотрела этот фильм, и с легкой беззлобной насмешкой предвкушает реакцию Хэйсуке на появление Кракена. Интересно, испугается?       Когда Кракен только вырывается из пучин морских в сюжет, Хэйсуке реагирует достаточно спокойно — вот «Голландец» ему не понравился куда больше. Конечно, с дальнейшим развитием сюжета парень иногда вздрагивает, и тогда Кацу, тихонько посмеиваясь, заключает его руку в свои ладони и трется щекой об его плечо. Хэйсуке не боится перестрелок с бандитами, стычек с наемными убийцами, и даже когда его ранили в плечо, стоически это перенес, просто сжал губы и нахмурился. Но он вздрагивает от жутких моментов в фильмах, и Кацуки не знает, она больше чувствует в такие моменты желание посмеяться или нежность. Раньше бывало только желание посмеяться.       — Боишься? — все же подкалывает она, на что Хэйсуке смеется слегка неуверенно.       — Нет, просто… неожиданно было, — голос выдает его с потрохами, конечно, но Кацу слегка подыгрывает, не комментирует и просто устраивается на его плече поудобнее.       Ближе к концу фильма Кацу замечает что-то… непривычное. То, чего она не ожидала. На ее подколы с «Боишься?» Хэйсуке теперь реагирует глухим и каким-то отстраненным «М-м», слегка качая головой отрицательно. Он напрягается теперь сильнее не на неожиданных сценах, а на… каких-то, какие Кацу кажутся просто обычным развитием событий. Сюжет как сюжет, вон Кракену на орехи лихо отсыпают… Но ей кажется, что у Хэйсуке прямо-таки дрожит рука, которую она сжимает, а потому Кацу все же отвлекается от интересного действа на экране и поднимает взгляд на парня. Конечно, Хэйсуке очень старается держаться мужественно, спокойно и даже сурово. То ли новых насмешек не хочет получить, то ли слишком пытается вжиться в образ «сурового защитника и опоры», который, как Кацу отметила, в повседневной жизни ему не идет. Для того, чтобы защищать, можно не напяливать на себя суровую непроницаемую мину, Кацуки Айно в этом уже убедилась. Но Хэйсуке, кажется, и сейчас всеми силами пытается изобразить из себя нерушимого и собранного. Только поджатые губы выдают очевидно не стойкость, а сведенные к переносице брови совсем не производят впечатление суровости. О явно блестящих уголках глаз и говорить нечего.       Кацуки тянется за пультом, ставит фильм на паузу и недоуменно упирается в Хэйсуке взглядом. Он, стараясь сохранить хоть какую-то хорошую мину при плохой игре, на нее не смотрит.       — Хэйсуке… — произносит девушка, слегка растягивая гласные. В голосе скользит все еще привычная насмешка. — Ты чего?       — Ничего, — тотчас же отвечает парень, проглатывая половину слова.       Кацу не может сдержать смех, она качает головой, и кончики светлых волос перебираются через плечо на грудь.       — Ты плачешь, что ли? — она хихикает и прикрывает рот ладошкой.       — Нет, — Хэйсуке тут же четко мотает головой. А затем по комнате в тишине разносится очень выразительный шмыг носом, после которого Хэйсуке не может отрицать очевидное, и потому подтверждает: — Да.       Кацу несколько секунд смотрит на него со смесью непонимания и въевшейся в характер насмешливости. Вот здесь она совсем не представляет, что его могло вообще так растрогать. Ладно когда речь шла о романтических комедиях… А тут-то что? Беспокоится за Уилла и Элизабет? Или шипперит не ту пару, которая, очевидно, вырисовывается в сюжете?       Кацу, кажется, смотрит слишком выразительно. Ведь Хэйсуке, скривившись так, что пластырь на его переносице слегка мнется, и уже не скрывая слез, произносит на одно выдохе:       — Ну за что с ним так?       — С кем? — тут же спрашивает девушка, слишком ей интересно, кто же зацепил ее парня за самую душу в этом повествовании.       — С Кракеном! — выдает Хэйсуке, по щекам сбегают слезы, проходясь по татуировке с прицелом на правой. А Кацу теперь широко распахивает глаза.       Нет, она, конечно, если подумать, могла ожидать, что Хэйсуке может проникнуться симпатией здесь к кому-нибудь с тяжкой судьбой. Сама Кацу была от этого, честно сказать, далека, но за время общения с Хэйсуке поняла, что люди иногда достаточно легко так делают. В конце концов, не просто так в разных произведениях хватает персонажей с прямо-таки незавидной судьбой… Но… Кракен?! Что?!       — Хэйсуке, — Кацу не может не смеяться (уж слишком абсурдной выглядит ситуация), но ласково гладит его по предплечью. — Это же просто хтонический монстр из глубин океана. К тому же, очевидный антагонист, хоть и не главный. О монстрах не плачут… ведь так?       Нет, не так. Хэйсуке вон уже вовсю шмыгает носом и совсем не стесняется. Его прямо… тронуло, только вот чем? По сюжету же все вроде бы логично… Кацу не привыкла сама проникаться состраданием к персонажам, но логически может вывести, кого в сюжет могли вставить, чтобы вызвать сочувствие. И это уж точно в данном случае не Кракен.       Кацу молчит некоторое время. Недолго, и все это время рассеянно поглаживает плечо своего парня, который все еще пытается неумело заставить слезы перестать течь. А затем шумно выдыхает. Не понимает она, кажется, вообще ничего. А значит, надо попросить объяснить. И она просит. Присаживается сбоку, сложив ноги по-турецки, и теперь берет Хэйсуке за руку.       — Ладно, — произносит она решительно. — Расскажи. Что с Кракеном здесь не так?       Хэйсуке не спешит поворачивать к ней заплаканное лицо. Видать, все еще надеется где-то найти в своих запасах выдержки суровую маску и показаться перед девушкой не таким чувствительным. Зря, впрочем. Кацуки Айно умеет это в нем любить.       — Просто… — Хэйсуке подает голос глухо и сбивчиво. — Почему если это огромный осьминог из морских глубин, то он сразу монстр?       Кацу, которая уверена, что Хэйсуке в своем вопросе уже должен был дать себе ответ, теряется и не знает, что сказать. Она пару секунд молчит, а после неуверенно отвечает:       — Ну… наверное, потому что он такой и есть? Ломает человеческие корабли, топит их, убивает людей…       — А что, если он просто не знает, как действовать по-другому? — сразу же спрашивает Хэйсуке, словно уже заранее знал, что Кацу скажет, и подготовил вопрос.       — Почему ты уверен, что он не знает? — девушка тоже парирует быстро, ее рубиновые глаза смотрят недоверчиво и скептически.       — А разве он должен знать? — разводит руками Хэйсуке. — Разве рядом с ним был хоть кто-то, кто объяснил, что не стоит так делать? Что с людьми можно дружить, а не топить их корабли?       Кацу крепко призадумывается. А ведь, если честно… что-то было в словах парня. Кракен как существо из мифологии встречался во многих произведениях современной культуры и не только. И везде это был беспощадный монстр со щупальцами, который утаскивал корабли в морскую бездну. Везде он был «злым» по определению. Но… можно ли было применять определение «злой» к тому, кто считает, что такой способ действовать — единственно верный?       — Мне хотелось бы, чтобы было больше добрых историй о Кракенах… — проговаривает Хэйсуке, пока девушка в раздумьях. — О том, что они учатся жить бок о бок с людьми. О том, что они учатся тому, как правильно. И о том, что есть кто-то, кто показывает им, что они делают не так. И рассказывает, как нужно. Ведь… — он на какое-то мгновение прерывается, сжимает губы и в задумчивости облизывает нижнюю. — Ведь если не объяснить, как стоит делать, можно и не знать. И, знаешь… — он слегка несмело улыбается, глядя на Кацу теплыми карими глазами. — Мне вот думается… если бы я был Кракеном, я бы тоже не знал, как подойти к людям.       Кацу улыбается тепло и проводит рукой по его плечу. «Ты и, будучи человеком, не знаешь, как к людям подойти, ” — думает она с нежностью. Ей становится понятно. Не все, но что-то — точно. Хэйсуке в чем-то в самом деле как Кракен — только и умеет, что что-то ломать и косячить. Неуклюжий и рукожопый во всем, кроме стрельбы. Только он пытается и пытается — снова и снова. Ищет того, кто его примет. Ищет способы показать, что он не хочет навредить, хоть иногда именно это и получается. И еще… Кацу помнит: ему тоже никто никогда не объяснял, что не так. Его просто отталкивали раз за разом, и, возможно, его спасло то, что он человек, умеет говорить и слышать, даже когда ему не объясняют. И делать какие-то выводы, хоть и не всегда правильные.       О монстрах не плачут… если видят в них исключительно монстров. А если хотя бы на мгновение представить, что гигантское чудище из глубин просто не знает, как правильно сближаться с другими, и действует, как умеет, — ситуация становится сложнее.       Кацу снова задумывается, закусывает губу на мгновение. А затем поднимает взгляд на Хэйсуке с улыбкой.       — Тогда, может, давай создадим свою историю про Кракена, — предлагает она, склонив голову набок. На непонимающий взгляд парня она отвечает, пожав плечами: — Ну, чтобы было больше тех… хороших-добрых историй, о которых ты там говорил, — она закатывает глаза, но улыбка на ее губах остается теплой, ласковой. Кацуки иногда пишет любительскую прозу. И если в этот раз есть предложение подумать над фанфиком про Кракена — что ж, это будет интересный вызов.       Хэйсуке улыбается слегка несмело.       — Ты же хотела фильм досмотреть, наверное.       — О, нет, если ты будешь дальше рыдать над Кракеном, спокойно посмотреть фильм у меня не получится, — разводит руками девушка.       — А что, там дальше все… еще хуже? — Хэйсуке сводит брови к переносице и приподнимает их внутренние кончики, соорудив жалобную моську.       Кацу вздыхает — как-то слегка нервно:       — Он же антагонист, так что… — но быстро переключается и улыбается: — Ладно, так что там?       Хэйсуке улыбается и включается в творческий процесс.       — Допустим, Кракен просто хочет познакомиться с людьми. А… где он это будет делать?       — Главное — как, — направляет идеи Кацу. — Он же говорить не может. Проще всего, конечно, было бы дать ему способность говорить…       — А может, алфавит жестов? — сразу же предлагает Хэйсуке.       Кацуки красочно представляет, как огромный осьминог с помощью щупалец изображает в воздухе буквы или, что еще невероятнее, иероглифы.       — Он может писать, — эта мысль тоже смешит. — Берет огромную дровеняку — и пишет на песке, — слегка задумавшись, она машет рукой, отметая эту идею. — Но тогда его коммуникация с людьми будет происходить только на пляже.       — Тогда, выходит, все-таки язык жестов? — живо осведомляется Хэйсуке.       Кацу, прикладывая ладонь к подбородку, усердно думает.       — Нет, тоже хрень, — заявляет она, а затем смотрит на парня и осекается. — Извини. Я хотела сказать, что пока он будет показывать одну букву, в него уже прикажут дать залп из пушек.       Хэйсуке в выражении «что поделать» тянет губы в одну сторону.       — Действительно… Тогда он все-таки может иметь способность говорить?       — Ладно, — пожимает плечами Айно. — Нелогично, конечно, но… пусть будет, — существование Кракенов тоже не очень логично, так что для фанфика с их участием это вполне подойдет.       — И, выходит, поднимается он из глубин морских, выходит на пляж и всех приветствует, — с улыбкой смотрит в потолок Хэйсуке.       — А люди такие: «А-а-а, это что за хрень говорящая!» — Кацу обрывает его светлые мечтания, а на слегка грустный взгляд разводит руками. — Пусть лучше попробует с рыбаками на лодках поговорить сначала. Те хотя бы вооруженные силы не вызовут сразу же.       — Разумно, — решительно кивает Хэйсуке, а девушке думается, что он толком ничего и не понял, просто соглашается с ней, потому что уверен в ее навыках сторителлинга, а также чтобы ее порадовать. — А затем уже можно его и на пляж пускать?       — Затем и на пляж его можно, — улыбается Кацу и, на пару мгновений отвлекшись, находит в открытой секции тумбочки свой ноутбук. Она перетаскивает его на колени и, отодвинув подальше поднос со снэками, включает. — Когда он у рыбаков, привыкших к нему, базовым правилам вежливости научится. К тому же, — она вздергивает указательный палец вверх, — по местности уже могут распространиться легенды о говорящем Кракене. Это сделает его уже чем-то привычным.       — Ладно, а что дальше? — Хэйсуке смотрит на девушку с нескрываемым интересом, глаза у него сверкают, а Кацу думает о том, что такую историю о Кракене он действительно послушал бы охотнее, чем смотрел бы всякие фильмы, где Кракен обычно просто морское чудовище.       — А дальше… Ну, он может извиниться, что потревожил, а также извиниться за то, что людям непривычен его вид и способность говорить, — слегка пораздумав, продолжает Кацу.       — Половина пляжа, конечно же, сбежит… — и, глядя на явно расстроенного этим Хэйсуке, добавляет: — Ну, а что ты думал? Не для всех вежливый тон убедителен.       Увы, Хэйсуке и сам это знает. И она в курсе об этом. Потому ободряюще улыбается и говорит:       — Ничего, вторая половина-то останется. И они, коллективно договорившись, освобождают для него место, если вдруг он захочет выбраться на сушу, — ноутбук показывает приветственное окно операционной системы, и Кацуки запускает текстовый редактор.       — А затем они могут, наверное, поговорить о погоде? — предлагает Хэйсуке, и эта мысль кажется Кацу весьма удачной. Любой разговор можно начать с разговора о погоде.       — О, да, — кивает девушка, — я прямо представляю это: солнечные лучи блестят на его мокрой коже, он слегка щурится и произносит: «Знаете, сегодня на удивление ясно. Вчера еще было пасмурно, так тянулось несколько дней, а сегодня такое яркое солнце!»       — Он может еще и природу на берегу рассмотреть, — подкидывает идею Хэйсуке. — Ему ведь никогда не удавалось выбраться на берег в таком месте.       — Потому что очень стеснялся? — хихикает Кацу и стреляет взглядом озорных рубиновых глаз.       Хэйсуке усмехается — и слегка смущенно, и благодарно.       — Да, наверное, — говорит он тихо, почесывая затылок и взлохмачивая уже торчащие в разные стороны волосы. — Не хотел пугать отдыхающих своим видом, пока не научится правильно с ними взаимодействовать.       Кацу довольно неожиданно заливается смехом, и Хэйсуке смотрит на нее с легким удивлением. Девушка хлопает себя по колену и проговаривает:       — Только, пожалуйста, не давай мне составлять описания природы! Ты же знаешь, как меня уносит в детали. И будет у меня описание дуба на три страницы, как в русской классике!       Хэйсуке вообще-то нравятся ее описания природы, она знает. Он убеждал ее попробовать рисовать, чтобы изображать то, что она описывает словами, другим способом. И ему оказалось чрезвычайно трудно объяснить, что рисование — это совсем «не ее» дело, и что вообще-то научиться рисовать может быть сложно.       — Ладно-ладно, — добродушно машет рукой Хэйсуке. — Но описание бликов солнца на мокрой коже Кракена будет? — он смотрит на Кацу с чуть хитрым прищуром — и когда только научился? Но определенно у нее.       Кацу закатывает глаза:       — Конечно! Возможно, тоже на три страницы.       Они смеются вместе — звонко, заливисто, смех звенит и перекликается счастливыми, теплыми нотами. Эта атмосфера, честно говоря, нравится Кацуки Айно гораздо больше. Здесь можно расслабиться. Можно быть собой. И Хэйсуке тоже может быть собой, и плакать из-за монстров с морских глубин, про одного из которых они теперь сочиняют счастливую историю. Кацу обычно ироничная и колкая, но она готова прятать колючки, чтобы Хэйсуке рядом с ней мог быть собой.       — А дальше? — парень спрашивает с легким нетерпением, и Кацу, слегка задумавшись, пожимает плечами.       — Наверное, он может любезно предложить отдыхающим помазать их кремом от загара.       — Шикарно! — смеется Хэйсуке и добавляет: — У него же много щупалец, может быстро и эффективно справляться!       Кацуки ласково щелкает его по носу.       — Какой ты у меня сообразительный! — и сейчас она даже не иронизирует. Почти.       — А еще с ним могут играть, — воодушевившись, Хэйсуке создает идеи одну за другой. — Он может щупальцами подкидывать детей и бросать их в море. Они любят прыгать с высоты в воду, знаешь?       — А ты представляешь, как далеко Кракен может их забросить и чем это может для них закончиться? — Кацу смотрит на него исподлобья, почти в упор, на ее губах играет недоверчивая усмешка.       Хэйсуке быстро понимает, какую несусветную ерунду сказал. И стушевывается, однако Кацу, не глядя, находит его руку и ласково проводит пальцами по его ладони.       — Кракен может устроить для детей и взрослых горки из своих щупалец, — задумчиво произносит она, и в мыслях возникает довольно милый образ. Да, она бы и сама покаталась на такой горке. — А затем люди могли бы его поблагодарить за то, что помогал им и развлекал их целый день.       — Да, было бы прикольно, — кивает Хэйсуке. — Он заслужил.       — Определенно, — соглашается девушка и на миг вспоминает, какой фильм они смотрели. И ловит себя на мысли, что, кажется, Кракен для нее теперь не только чудище, которое топит корабли. — Люди могут принести ему еду, например. Сладости, печенье, какао…       — А потом они могут приглашать его погостить еще, — произносить Хэйсуке спокойно и почти мечтательно.       Кацу приподнимает голову и смотрит в его лицо. Он кажется таким умиротворенным, что у нее невольно возникает мягкая улыбка. Он явно доволен историей про Кракена, которая полна тепла, нежности, взаимных шагов навстречу, дружбы, понимания… Наверное, он бы даже посмотрел что-то такое. Интересно, а может, все-таки есть фильмы про Кракена, где его принимают и дают ему шанс существовать в мире с людьми? Или, может, когда-нибудь они появятся? Тогда, может, Кацу посмотрит их вместе с Хэйсуке, и, возможно, ей не будет скучно. Эту историю ей ведь довольно интересно сочинять.       — Они могут пригласить его остаться посмотреть фейерверки, — предлагает Кацу. Фейерверки — это одна из вещей, которые их с Хэйсуке вообще-то объединяют. Они нравятся и ему, и ей.       — Отличная мысль, — парень поворачивается и чуть утыкается носом в непослушную челку Кацу. — Знаешь… — мурлыкает он. — Я бы посмотрел такой фильм про Кракена.       Кацуки Айно улыбается с явным довольством. Она угадала. И потому отвечает тем, о чем она уже думала.       — А я бы посмотрела его с тобой.       И теперь она более уверена: ей было бы нескучно.       О монстрах не плачут… обычно. Но иногда на них смотрят с другого угла, и тогда слезы появляются сами. И иногда после этого хочется дать монстрам другую историю. Ту, в которой их перестают считать монстрами. Полную любви, добра и понимания.