Молодая семья

      Как сообщила Глэму сияющая медсестра, роды прошли на удивление легко, и теперь мама с младенцем чувствуют себя превосходно.       — Поздравляю, старик! — Чес ткнул друга острым локтем. — Крохотный чел появился на свет!       — Вы, должно быть, дядя? — вежливо улыбнулась медсестра, переводя подслеповатые глаза на небритого молодого человека.       — Ну уж точно не тётя! — Чес подмигнул девушке.       Медсестра смущённо хихикнула и попрощалась с новоиспечённым отцом и его другом. Чес цокнул языком, глядя ей вслед, а потом посмотрел на Глэма, с лица которого не сползала просветлённая улыбка — кажется, он даже не мигал.       — Эй, всё в порядке? — Чес с прищуром рассматривал непроницаемо-блаженное лицо друга. — Знаешь, когда ты так застываешь, то можешь напугать до чёртиков.       Глэм медленно перевёл взгляд на Чеса.       — Я счастлив.       — Боги! Твоё счастье хуже, чем у некоторых несчастье, — вздрогнул друг.       Но Глэм его не слышал, в ушах ритмичными басами бились слова медсестры: «Поздравляю, вы теперь отец!» Отец. Он стал отцом! А мать, получается, Вики… Откуда-то из глубин памяти вынырнул сводящий с ума зловещий голос: «Себастьян!» Сердце заколотилось в районе горла.       Глэм сглотнул невидимый комок, затем обнял Чеса за худые плечи и постарался изобразить более живую улыбку.       — Я правда счастлив!       — Ну, так-то лучше! Обмывать будем? — с надеждой спросил Чес.       — Нет, но есть идея получше! — Глэм похлопал друга по плечу.       Идеей получше оказалась несобранная кроватка, над которой они бились до поздней ночи. Чес смотрел на эту самую заурядную из дешёвых материалов кроватку, а потом пристальней присмотрелся к чёрным обоям с имитацией ржавчины.       — Уютно у вас, — произнёс он с неловким смешком.       — Когда Вики с ребёнком выпишут, они оба будут в восторге, — Глэм с нежностью посмотрел на кроватку.        ***       Вики выписали раньше положенного. На следующее утро после сбора кроватки истерично завизжал телефон. В трубке не менее истеричный голос сообщал, что из-за неподобающего поведения Вики Глэму срочно надо забрать жену и младенца.       — С ними всё в порядке? — испугался он.       Трубка выплюнула новую порцию визгов.       — Да-да! Ребёнок и ваша супруга абсолютно здоровы, чего не скажешь о медбрате Дэйве.       Глэм без лишних слов выехал к городскому роддому. Вики встретила его на выходе, пышущая от негодования, с орущим младенцем на руках. Она припечатала врачей и медперсонал длинным ругательством, затем с победоносным видом уселась с младенцем на заднее сидение развалюхи Глэма.       — Одни извращенцы! — возмущалась Вики, прижимая к себе успевшего уснуть младенца. — Прикинь, приходит утром какой-то хмырь. Я, говорит, специалист по грудному вскармливанию и прямо мне говорит сиськи показать!       — Какой ужас! — воскликнул Глэм, с сочувствием посмотрев на жену в зеркало заднего вида. На спящий комок, который она прижимала к груди, ему смотреть не хотелось.       — Так и сказал, ну я ему и заехала по мордасам! А потом такой хай поднялся! Ребёнка мне перепугали! — Вики покачала уснувшего младенца, но сделала это так энергично, что малой вновь раскрыл красный ротик и завопил. — Вот теперь успокоиться не может! Надо же, сиськи первому встречному показывать, а может он ещё и лапать собрался!       — Боюсь, что да, — Глэм улыбнулся. — Это ведь специалист по грудному вскармливанию.       — Да извращенец это! Нет сисек, нет вскармливания! Чему такой может меня научить! — в зеркале было видно, как она грозно сдвинула рыжие брови.       Глэм промолчал, чтобы ещё больше не злить Вики. Он радовался тому, что они опять рядом, ведь её буйная неуёмная энергия всегда наполняла его ощущением жизни и радости. Но к существу, капризно орущему на руках у Вики, Глэм не знал, как относиться. Он хотел быть лучше своего отца, но пугало глухое раздражение, которое росло в груди. Почему этот капризный мальчишка не может дать родителям спокойно поговорить!       И тут же осознание выступило холодным потом на спине, за раздражением и опаской скрывалась та часть Густава Швагенвагенса, которую, возможно, никогда не удастся искоренить. Так она и будет проявляться вспышками ярости, которые он в лучшем случае сможет вовремя замечать и подавлять в себе. Впервые за время совместной жизни с Вики Глэм почувствовал нечто, напоминающее испуг.        ***       Вики оказалась куда более вымотанной, чем она показывала. Раз в день приходила медсестра обрабатывать швы и учить ухаживать за маленьким Ди. На этом имени они с Вики сошлись, как только узнали пол будущего ребёнка.       Медсестра оказалась пожилой леди с добрым лицом и мягкими пухлыми ладонями, в её руках капризный мальчик становился тихим и выглядел довольным. Обработка швов сопровождалась криками Вики, которые она испускала больше от протеста, чем от боли. После ухода медсестры Глэм оставался с младенцем один на один, поскольку Вики успевала провалиться в долгий и глубокий сон.       Поначалу Глэм боялся прикасаться к сыну, слишком уж тот был хрупким, прозрачным, а голубые глаза смотрели на отца с недетским скептицизмом. Но Вики нуждалась в хорошем отдыхе, она много спала и с жадностью ела. А во время кормлений чуть не плакала от боли, ведь кроха Ди совсем не щадил чувствительные соски.       — Ёб твою мать, говнюк! — прикусив губу, сквозь зубы ругалась Вики. — Нельзя ли полегче?       Младенец игнорировал её и продолжал с лёгким сипением высасывать молоко из белой, покрытой веснушками груди.       — Ух ты ж, засранец! — Вики, казалось, было готова расплакаться.       Глэм стоял на страже, чтобы поймать Ди в воздухе, когда мать отправит его мощным броском в сторону окна. К счастью, ничего подобного не случалось, а вскоре Вики привыкла к кормлению и даже порой засыпала во время него.       Ди, надо сказать, не облегчал родителям жизнь. Он исправно орал, когда был голоден или оказывался в мокрых пелёнках, по пять раз на день ходил по-большому и, похоже, невзлюбил Глэма. Он принимался орать, как только отец отнимал его от материнской груди, чтобы отнести в детскую, или, того хуже, мог уставиться как будто осмысленным взглядом.       — Молодой человек, вы ведёте себя недопустимо, — бормотал Глэм, относя орущее чудовище в соседнюю комнату.       Тот принимался орать ещё громче, так что Вики могла прикрикнуть на них сквозь сон: «Поспать дайте, говнюки!» Только после этого Ди замолкал и продолжал смотреть с нескрываемым сарказмом на отца, как бы спрашивая: «И что ты сделаешь? Без неё ты никто!» Но если сын и хотел задеть Глэма, то выбрал неправильную тактику, ведь Глэм с лёгкостью признавал, что без Вики он никто.       Донеся отпрыска да кроватки, Глэм с видимым облегчением укладывал Ди на чёрные простыни и накрывал чёрным одеялом с черепом. Сын закрывал глаза и мирно сопел, а Глэм уже не спешил уйти, как это бывало в первые дни, теперь он задерживался у колыбели и смотрел, почти не дыша, на то, как сладко умеет спать его сын. У Ди уже обозначился крупный немного капризный подбородок и упрямый маленькой рот. Во сне сын морщился, как будто кто-то рассказал ему заведомую глупость и ждал ответа. Кулачки он поднимал к голове, и они лежали на чёрной подушечке символами сопротивления. Только чему? Может быть, его, Глэма, правилам? Почему-то от этой мысли стало особенно приятно. Да, Густав всю жизнь боялся того, что Себастьян выйдет из-под контроля, а Глэма радовало то, что Ди, даже будучи несмышлёным младенцем, уже демонстрировал завидную независимость.       По мере того, как Вики приходила в себя, Глэм открывал в сыне всё больше достоинств. Например, он чётко знал, что каждые два часа его должны кормить, и с несокрушимой пунктуальностью криком требовал, чтобы его отнесли к матери. Глэм даже засекал время и поражался точности. И большую нужду он каким-то образом научился справлять в одно и то же время, так что Глэм приловчился держать сына над расстеленной газетой, экономя на подгузниках и стирке. К тому же коликами этот ребёнок почти не страдал, чем значительно облегчил жизнь всем. К трём-четырём месяцам он бросил привычку орать по велению души и теперь делал это только по необходимости. Купаться Ди обожал и даже мытьё головы переносил спокойно.       Глэм удивлялся ему, наблюдал за ним и в итоге начал восхищаться им. Совершенно новая нежность возникла в душе, особое чувство бесконечной гордости и очарованности при взгляде на этого удивительного ребёнка. Одно только расстраивало: Ди не переносил, когда Глэм начинал играть на гитаре. Металл он любил слушать и даже спал от него как будто лучше, но стоило отцу взяться за гриф гитары, как Ди испускал сначала предупреждающий вскрик, а потом и вовсе заливался громким плачем.       — Глэм, мелкий опять разнылся, — говорила в такие мгновения Вики. — Заканчивай лабать.       Но даже эта непереносимость музыки обрадовала Глэма, который в глубине души опасался, что когда-нибудь придётся учить сына играть на инструменте. Не хотелось бы превратиться в Густава!        ***       Так они научились жить втроём, уже на первое Рождество Вики совершенно оправилась от родов и Глэм вернулся в их общую кровать. Ди последовательно научился держать голову, потом переворачиваться со спины на живот и обратно. К весне он уже уверенно сидел на руках Глэма и иногда держал того за волосы.       Страх, связанный с Густавом Швагенвагенсом, отступил и однажды, когда Вики возилась в гараже, Глэм взял Ди на руки и, приблизив к его крохотному уху губы, прошептал:       — Я люблю тебя, Ди. Я люблю тебя, сын.       Мальчик замер, а потом сделал то, чем нечасто баловал родителей, — он рассмеялся. Легко и звонко, как будто в небе лопнул шар с конфетти и теперь сверкающие частицы осыпались на землю. Глэм почувствовал, как слёзы заструились по его лицу, в этот день проклятие Густава потеряло свою силу.