* * *

Чертоги Безвременья содрогнулись от неистового скрежета и грохота рушащихся гор — Диссонанс Мелькора сокрушительной бурей шел наперекор всему Хору Айнур. Первый из бунтарей стоял в самом сердце хаоса, прямой и непоколебимый, бросая вызов Творцу в своей беспредельной гордыне. Его взгляд кипел яростью Восстающего в Могуществе, того, кто поднял мятеж, требуя права на созидание и желая вырвать Пламя Творения из рук самого Творца. — «Наворотил дел, — подумал попаданец, созерцая это эпическое противостояние с высоты престола Илуватара и с трудом подавляя истерический смех. — Прямо как в анекдоте: «приперся пацан домой в хлам пьяный, навалил кучу говна посреди стола, навтыкал в нее спичек и заявляет: «Этот ежик будет жить у нас!». По канону Мелькора полагается долго ругать, смотреть сурово, а потом мощно перепеть Третьей Темой. Но что петь дальше, я-то... понятия не имею. Значит, будем импровизировать. А я ему сейчас и отвечу, как в том анекдоте: «а мама ему и говорит — «Сынок, какая красивая икебана!». Пусть у него мозг окончательно закипит от отсутствия репрессий». Пришелец собрался с духом, напустил на лицо выражение бесконечной мудрости и заговорил. Голос его, усиленный мощью Эру, раскатился по пустоте торжественным громом, в котором, однако, сквозила странная благосклонность. — О, Мелькор, величайший из Моих сыновей! — провозгласил он, и Айнур невольно вздрогнули от звука, сотрясшего основы бытия. — Глубоко и пронзительно Мое одобрение того, что ты явил Нам в сей час. В твоем необычайном созвучии Я зрю не раздор, но искру истинного Творца, дерзнувшего выйти за грани привычного. Сия композиция, столь многогранная и колючая, являет собой прекрасный пример высокого искусства! Мелькор, который уже приготовил гневную отповедь о праве на собственную Тьму, поперхнулся воздухом. Его глаза округлились, а вызывающая поза мгновенно сменилась состоянием полного недоумения. Он ждал кары небесной, Гнева Эру, а получил восторженный отзыв, повергший в шок весь Хор Айнур. — Ты... Ты серьезно, Отец? — выдавил он растерянно. — Более чем, — попаданец едва не хмыкнул, но удержал величественный тон. — Твое дерзновение велико. Но ты отчаянно смел в своем мятежном желании быть не инструментом, но Творцом, наделенным Правом Творения. Вызов, что ты осмелился бросить Моей Музыке, достоин в глазах Моих не порицания, но награды! Попаданец внутри Эру мысленно подхихикивал: — «Вот щас полюбуюсь его вытянувшимся лицом... и ка-а-ак дам ему Пламя Творения. Интересно же, чего он с ним делать будет». Мелькор был готов к грому, к холодному презрению или к тому, что его голос просто сотрут из бытия. Но вместо этого он столкнулся с немыслимым — его яростное стремление разорвать Предвечную Гармонию встретило прямое одобрение. Шок от того, что Творец разглядел в его Диссонансе не святотатство, а величие духа и исключительную смелость дерзнувшего бросить вызов самому Творцу, полностью парализовал волю мятежника. Он стоял, безмолвно уставившись на сияющий лик Отца, чувствуя, как вся его решимость восстать и крушить лишается смысла перед этим торжественным признанием его дерзости. Пришелец напустил на себя максимально пафосный вид и изрек, сотрясая пустоту: — Прими же мой Дар, дерзновеннейший из сынов Моих. Твори! — «Ща как натворит!» — мелькнуло в голове попаданца, тут же сменившись задумчиво-любопытным: — «А и правда, а чо натворит-то?» Из сияния Эру выплыл сгусток живого света. Негасимое Пламя медленно опустилось прямо к Мелькору. Все Айнур разом ахнули, содрогнувшись от немыслимости происходящего. Мелькор судорожно замер, когда пульсирующая мощь оказалась в его распоряжении. Его лицо исказилось в странной гримасе: в ней смешались дикий восторг обладания и полная растерянность. Ему. Дали. Пламя. Отец сам дал. В награду. За дерзость. Попаданец, наблюдая за тем, как сильнейший из Айнур превращается в соляной столп от свалившегося на него счастья, мысленно подхихикнул: — «А ведь верно говорят: когда Бог хочет наказать, он исполняет желания. Ну, держись, Арда, сейчас начнется». Мелькор не слышал этого смеха. Он не видел застывших в немом шоке братьев. Для него пространство сузилось до одной-единственной точки, в которой сосредоточилось всё оправдание его существования. Больше не нужно было выискивать искры созидания в ледяном безмолвии, не нужно было копить желчь, чувствуя себя обделенным. Вот оно в руках — живое, горячее, пронзительно настоящее. Оно пульсировало в такт его собственному неистовому сердцу, готовое отозваться на любой, самый резкий и колючий порыв его воли. Осознание того, что его Диссонанс не просто терпят, а вознаграждают, пьянило сильнее, чем сама Песня. Мелькор чувствовал, как внутри него закипает такая жажда деятельности, перед которой меркли все прежние планы о тайном владычестве. Теперь он не хотел просто ломать чужое. Он хотел выстроить нечто такое, от чего содрогнутся сами основы бытия, просто чтобы доказать — он достоин этого сумасшедшего доверия. Он глядел на Пламя, и в его разуме уже начали громоздиться фракталы ледяных башен и багровые всполохи первых вулканов. Манвэ, воплощенное послушание и самый чистый голос в Хоре, застыл, чувствуя, как его внутренний мир, выстроенный на безупречном следовании воле Отца, рассыпается в пыль. Он смотрел на Мелькора, сжимающего в руках Негасимое Пламя, и в его сознании разрастался парадокс, который невозможно было разрешить привычной логикой. Отец только что наглядно явил, что воистину рад дерзости непослушных. Для Манвэ это стало личной катастрофой. Если высшая добродетель теперь — восстание, то как может он, верный сын, оставаться послушным? Ведь продолжая смиренно петь по нотам, он идет наперекор новому желанию Творца видеть в детях огонь и вызов. Но если он начнет бунтовать специально, чтобы угодить Отцу, это будет лишь очередной формой исполнения приказа, а значит — всё тем же опостылевшим послушанием. — Но как же так... — прошептал он, и его голос, обычно подобный свежему ветру, сорвался на жалобный свист. Он видел, как Мелькор, окрыленный отцовскиим признанием, уже начинает сминать пространство вокруг себя, пробуя силу Пламени. Аулэ и Ульмо в растерянности переглядывались, не понимая, стоит ли им теперь тоже добавить в свои темы немного грязи и шума. Манвэ же чувствовал себя брошенным на обочине этой новой, странной реальности. Он так долго старался быть идеальным зеркалом воли Эру, что теперь, когда само зеркало приказали разбить, он просто не знал, из каких осколков собирать себя заново. Попаданец, заметив этот экзистенциальный кризис на лице величественного Айну, едва сдержал сочувственный вздох. — «Бедный парень, у него сейчас в голове синий экран смерти с большими красными буквами «ЭРРОР» — подумал попаданец, подавляя желание похлопать того по плечу. — Он сейчас точь-в-точь как отличник, которому внезапно заявили, что итоговую пятерку за год поставят, только если он пойдет и начнет из рогатки бить лампочки в школьном коридоре. Весь мир человека... то есть бога, рухнул за секунду». Манвэ стоял неподвижно, его сияющие глаза метались от Мелькора к Эру и обратно. В его голове со скрипом проворачивались ржавые шестеренки долга. Он так привык быть идеальным, что теперь сама мысль о необходимости «неправильного» поведения вызывала у него почти физическую боль. А Мелькор, почувствовав эту слабость брата, даже не обернулся. Он был слишком занят тем, что осторожно, словно боясь спугнуть чудо, погружал пальцы в самое сердце подаренного Пламени. Манвэ стоял неподвижно, но в тот миг, когда попаданец уже готов был окончательно списать его со счетов, будущий Владыка Ветров вдруг «отмер». В этот момент пришелец осознал, что Короля Арды в нем разглядели вовсе не за красивые глаза. В облике Манвэ проступила странная, холодная решимость, и он решился на дерзость — совершенно неожиданную, вывернутую наизнанку. — А можно... можно, Отец, я останусь верным тебе инструментом? — Манвэ вскинул голову, глядя на Эру горящими глазами, в которых плескался вызов самой новой реальности. — И Песнь твою стану петь, ни нотой в ней не фальшивя? И ты... меня тоже за это... похвалишь?! Попаданец от такой наглости даже опешил. В его голове воцарилась тишина, прерываемая лишь одной ошарашенной мыслью: — «Вот так так. Бунт так бунт. Надо же!». — Это было виртуозно. В мире, где демиург официально разрешил и даже поощрил хаос, остаться фанатично верным порядку было самой высшей формой неповиновения. Но что мог ответить «Эру» на этот «ультиматум верности»? Тем более что он понятия не имел, что именно полагается петь дальше. Зато в демагогию и импровизацию он умел мастерски. Попаданец выдержал театральную паузу, позволяя тишине подчеркнуть значимость момента, и вновь заговорил, наполняя Чертоги Безвременья торжественным резонансом. — Верный сын мой, — провозгласил он, и в его голосе послышалось глубокое, почти неземное тепло. — Слова твои наполняют Мое сердце не меньшей радостью. И ты тоже достоин награды. Что ж, тебе и никому другому поручаю я петь Третью Песнь творения Арды. Пришелец на мгновение перевел взгляд на Мелькора, который всё еще сжимал Негасимое Пламя, словно боясь, что его отберут. Взгляд этот был тяжелым и многозначительным, не оставляющим места для двойных толкований. — И пусть никто не станет мешать, — добавил он с нажимом, толсто намекая Мелькору, что пора бы уже заняться собственными проектами, а не портить чужие. — Каждому — и Творцу, и творению — в Эа да будет и время, и место. И каждый волен строить свое, а не ломать созданное другими. Затем он снова обратился к Манвэ, чей облик буквально светился от фанатичного ожидания. Попаданец понимал, что сейчас он вешает на этого парня ответственность библейских масштабов, но отступать было некуда. — Я не дам тебе ни нот, ни Темы, — произнес он, и в этих словах прозвучал вызов самой судьбе. — Пусть верность твоя сама прозреет их в сердце твоем! Слово Мое да услышат все: всё, что спето будет тобой, объявляю я свершенным Волей Моею, ибо в верном сердце ошибок закрасться не может. Пой, сын мой! Назначаю тебя Моим голосом и Моими устами. Мое безграничное доверие — твоя награда, и всё спетое тобой Мною вовеки благословенно! Да будет так! Внутренне же попаданец мысленно показал Манвэ язык и ехидно добавил: «А теперь угадай, что именно я имел в виду, и попробуй не напортачить, раз уж ты у нас такой безупречный». Манвэ замер, ошеломленный грандиозностью возложенной на него миссии. Он получил не просто право петь, он получил благословение на творчество от самого Творца, став назначенным глашатаем Его неозвученной(!) воли. Мелькор намек понял мгновенно. Ему до этой общей, правильной Арды, которую должен был выводить в свет прилежный Манвэ, теперь не было ровным счетом никакого дела. В руках у него пульсировала сама суть бытия, и тратить ее на споры о том, где проложить русло реки или какой высоты сделать холм, казалось ему мелочным. Он медленно отступил в сторону, в самую гущу теней на краю Чертогов, поглощенный одной лишь мыслью: что он сам, лично, воздвигнет из Своего Пламени. Его взгляд был устремлен внутрь себя, туда, где уже рождались очертания чего-то огромного, резкого и небывалого. А Манвэ запел. Он вложил в этот голос всю свою преданность, всё то облегчение, которое испытал, получив право быть «устами Отца». Его тема была кристально чистой, пронзительной и такой мощной, что пустота начала обретать вес и форму. Он старался не просто ради красоты — он пел всем сердцем, пытаясь угадать в тишине ту самую, единственно верную мелодию, которая оправдала бы оказанное ему доверие. Попаданец, развалившись на невидимом троне, с интересом наблюдал за этим разделением труда. С одной стороны — фанатичный архитектор-идеалист, возводящий безупречные чертежи, с другой — гениальный бунтарь с мощнейшим инструментом в руках, ушедший в глубокий «творческий отпуск». — Смотри-ка, — шепнул пришелец настоящему Эру, безнадежно отсутствующему в самом себе. — Один пашет за идею, второй — за интерес. Идеальное разделение властей. Главное, чтобы они сейчас в процессе этой стройки века не пересеклись раньше времени. А то Арда превратится в площадку, где одни нежно вышивают по полотну бытия узоры из звездного шелка, а другие в это время проводят прямо там испытания сверхзвуковых двигателей. Манвэ вел свою Тему бережно, будто нес драгоценный сосуд. Под его голосом начали ткаться первые туманы, намечая контуры гор и очертания будущих морей. Он не видел ничего, кроме этой великой цели, и в его пении не было больше страха — только экстаз чистого, благословленного свыше служения. Манвэ пел, и под его голосом пустота обретала прозрачность и звонкость. У него получилась идеально безупречная, в сиянии славы и радости плывущая в хрустале вне времен Арда Энвиньята. Это был мир абсолютной гармонии, где каждый свет был чист, а каждый звук — строен, и сама жизнь пела о верной любви и исполнимых мечтах. Попаданец искренне прослезился, восхищаясь. А у Мелькора получилась наша Земля. Мир резких контрастов, обжигающего льда и ядовитого пламени, где за каждым углом подстерегала опасность, а выживание требовало неистовой воли. Реальность Мелькора пахла мокрым черноземом, кровью и грозовым озоном. Это был мир, где смерть дарила почву для новой, еще более агрессивной жизни, где свершения требовали непосильной платы. Мир, к которому мы, так или иначе, привыкли и считаем своим. И когда попаданец взором Эру узрел в безднах Эа и второе творение, плод исканий мятежного духа Того, кто Творит По Праву... то обругал самого себя, мысленно, ооочень плохими словами. А потом засмеялся. И изрек вслух: — Ну, примерно так я и знал. А потом распахнул Мелькору сознание. И тот увидел всё разом: и канон, описанный в «Сильмариллионе», и современную Землю, и истинную суть того, кто ныне занимал трон Изначального. Перед взором мятежного Айну пронеслись века, в которых ересь и вера яростно спорили о сути Бога, пытаясь понять, почему, если Он благ, в мире столько зла. А оно вон как вышло. Один дурак дал возможность, а второй наваял. Но все равно в каком-то больном, потаенном уголке души попаданцу его родной мир нравился больше, чем идеальная колыбель ангелов, спетая Манвэ. Возможно, оттого, что он сам был нихрена не идеальным? Он усмехнулся и метнул мысленно Мелькору образ того самого «ежика, который теперь будет жить у нас». Сильнейший из Айнур, всё еще сжимая в руках Негасимое Пламя, лишь улыбнулся в ответ и отозвался мысленно: — И как тебе икебана?