Часть 1

      Вечер выкраивается случайно, выпадает на сегодня, такой незапланированный, слегка внезапный, но это почти подвиг. Ни дел, ни горящих дедлайнов, ни ненавистного «сейчас, подожди, я быстро отвечу и вернусь». Звонок в дискорде, даже не в канале, а напрямую.       Тихое «привет» — и завязывается ненавязчивый диалог о последних новостях и переживаниях, работе и родных, словно и не было этого перерыва в несколько месяцев. Марин слышит его уставший, разомлевший после долгого дня голос и слушает, не перебивает, даже чтобы пошутить.       Хватает пары минут, чтобы тело расслабилось, а в груди уютом поселилось чувство дома. Он принимает это чувство с бездонным удовольствием, позволяет ему пробраться под кожу, зацепиться и остаться там на подольше. Whenever I'm alone with you You make me feel like I am home again       Разговоры плавно перетекают чуть ли не в шёпот. Марин устраивается поудобнее, закрывает глаза, слушает, как Аркаша возится где-то по ту сторону экрана. — Могу тебе сыграть? — предлагает он невзначай.       Марин усмехается еле слышно. — Я за.       И замолкает. Аркаша берёт гитару, возится с настройкой, подключает, подкручивает колки, на пробу берёт пару аккордов, перебором разминает пальцы. — Так… — готовится Аркаша, что-то там кликает, пока Марин послушно ждёт.       Растянуть бы этот вечер ещё на пару часов, чтобы он мог послушать, всё, что Аркаша успел выучить за прошедшее время, только они взрослые люди — много дел.       Первые аккорды звучат необычно мягко: его любимая электрогитара настроена на акустическую, как любит Марин. Лёгкий бой, мелодичное вступление.       Воспоминание накатывает плавной, не тревожащей волной, как в самом начале, когда они ещё не виделись ни разу, не знали друг о друге почти ничего, Аркаша стеснялся даже в личном звонке голос поднять. Так ещё чётко помнит, как Аркаша сбивался, смеялся невпопад, отмахивался, шутил, скрывая ярко выраженную тревогу, говорил «да ну, фигня» и всё равно играл, каждую сочинённую мелодию показывал.       Сейчас Аркаша играет отточенно, голосом и интонацией пробирается в душу, чувствует каждую ноту и, заметно, сам кайфует от того, что делает.       Марин слушает. Он узнаёт песню, улыбается краешком губ, теряясь в ностальгии прошедших лет, а потом в моменте проваливается глубже, гораздо глубже, чем собирался.       Когда-то расстояние измерялось в нескольких смс-ках, в паре билетов туда и обратно, в одном перелёте, в нескольких часах, а теперь между ними — море и минимум одна пересадка, дороговизна пути и невозможность из-за загруженности увидеть родное лицо хотя бы раз в полгода. However far away I will always love you       Когда-то всё казалось лёгким, беззаботным.       Сейчас не легче, но глубже, и от этого сложнее дышать.       Нота за нотой, строчка за строчкой — Аркаша звучит потрясающе. Хрипотца, вытянутые ноты, слаженный ритм — всё идеально.       Это ведь должно радовать, нет? За этой идеальностью спрятаны часы работы, сотни практик и тысячи попыток. Марин слушает, впитывает в себя всё и ловит мысль: раньше он ждал, когда Аркаша ошибётся, когда собьётся, нервно посмеётся, спрячется за шуткой. Ждал не из злорадства, просто хотел поддержать, вставить что-то лёгкое, разрядить обстановку, помочь Аркаше почувствовать себя менее одиноким в том, что он делает.       Сейчас это всё не нужно.       Так и должно быть: Аркаша держится сам, не просит о помощи, выжимает максимум и не боится рискнуть, ведь знает, что с любой проблемой сможет разобраться в одиночку.       Это правильно. Только почему-то от этого внутри тянет, будто между ними убрали что-то особенно важное, что держало их ближе, чем любые разговоры о мыслях.       В голове прокручиваются те первые месяцы, как они зависали ночами, всё не могли наговориться, болтали о самых разных мелочах, как сбивали режим этими бесконечными разговорами до поздней ночи и просыпали на работу на следующий день, как аркашино «ну ещё одну песню и всё, честно-честно» превращалось в четыре утра и синяки под глазами, как Марин мог уснуть прямо в звонке, «буквально на минутку» улёгшись на скрещенные на столе руки, и проснуться от того, как Аркаша пробует что-то необычное для себя: новые жанры, ритмы. Друг, конечно, в эти моменты думал, что его не слышат, а Марин молчал и не сдавал позиций, поражаясь его упёртости в стремлении научиться чему-то новому.       Тогда было так легко сказать что угодно: глупость, нежность, усталость. Без фильтра, без страха задеть или обидеть.       Куда это всё делось?       Всё же это чувство не исчезло, нет, просто… стало тяжелее, сложнее. Марин не может точно сказать, когда и как это произошло: может, в тот момент, когда они впервые не созванивались дольше двух недель, может, когда разговоры начали обрываться усталостью и «давай завтра, я уже не вывожу», может, когда расстояние перестало быть чем-то временным.       Голос Аркаши едва слышно срывается на одной из строчек, но Марин улавливает. Сквозь этот срыв просачивается что-то живое, настоящее, прежнее.       Губы слабо поджимаются в улыбке.       Он думает о том, как странно они вообще дошли сюда, до этого состояния: не друзья — в привычный, принятый всеми смысл происходящее между ними уже не помещается, — но и не что-то, что можно обозначить вслух без риска всё проебать.       Проскальзывает мысль: если бы они сейчас оказались друг перед другом, Марин не смог бы и слова из себя выдавить, но этого и не нужно было бы. Между ними что-то держится достаточно крепко, чтобы понимать без слов, смеяться от одних взглядов и прощать кивком. You make me feel like I am whole again       Аркаша его дополняет, делает настоящим. Ведь дело никогда не было в ночных разговорах, шутках или доверии, только в ощущении цельности, которое пародоксально легко и быстро появлялось рядом с Аркашей. Будто он и правда просто голос в его голове, знающий о нём всё, чувствующий, как никто другой, понимающий. Даже когда они только познакомились, когда не значили друг для друга ничего, кроме случайного совпадения интересов и времени.       Странно, наверное, но Марин уже не хочет возвращаться в то время, хотя сейчас сложнее, честнее, местами больнее, но каждое «остаться» приобретает вес. Каждый такой вечер, каждая встреча, звонок — всё вырвано из графиков, из усталости, из запланированных встреч и незапланированных опозданий. И это выкроенное время почему-то хочется отдавать именно сюда. — Ну… как? — раздаётся неуверенный сиплый голос. Марин промаргивается, возвращаясь из цельного потока мыслей и воспоминаний даже немножко нехотя, проводит ладонью по лицу, собирает в голове мнение, но всё равно понимает, что сказать нормально не получится. — Знаешь, — тихо начинает он, соображая, — это, наверное странно, — Аркаша не перебивает. — Когда ты поёшь, — продолжает Марин медленнее, подбирает слова, — у меня такое ощущение, как будто… ну, не знаю, всё… встаёт на свои места. Даже если на самом деле всё идёт крахом, — и усмехается тихо, почти виновато. — Типа… не важно, где ты, где я, сколько мы не виделись нормально — это всё как будто… не мешает, — слишком честно. Даже для них. — Вот, — добавляет он чуть тише, — как-то так.       В звонке тишина. Чуть дольше, чем обычно, — и Марин уже думает, что, может, перегнул, но потом Аркаша выдыхает и позволяет услышать собственные и смущение, и растерянность, и что-то ещё, что он так и не научился называть вслух. — Да, у меня… — запинается, усмехается нервно, — то же самое, только я, походу, слишком к этому привык. — К чему? — спрашивает, хотя примерно понимает, о чём речь. — Ну… — снова эта глупая неуверенность. — Что ты есть, даже когда тебя рядом нет.       Слова повисают в воздухе — и вдруг грудь отпускает. Дыхание освобождается от чего-то невыносимо тяжёлого, как будто оба наконец перестали держать что-то в себе.       Аркаша молчит.       Марин тоже.       Выдох, взгляд в потолок и случайно прозвучавшие струны. — Сыграй ещё.