*

      Бал проходил на первых этажах Королевской обсерватории — месте, в котором Гарольд бывал пару раз в школьные годы, на учебной ознакомительной экскурсии. Тогда их всех построили парами, поводили по нескольким выставочным залам и заставили написать эссе о своих впечатлениях. Как хороший ученик, Гарольд прочитал все таблички, получил «отлично» за работу и еще одну «отлично» за поведение, поскольку ни разу не вышел из строя и не убежал от экскурсовода и преподавателя. Но даже он не мог не признать, что тогда залы выглядели куда менее впечатляюще, чем сейчас.       Сейчас все вокруг сияло и переливалось серебристыми огоньками, сверху по стенам и перилам спускались гобелены из темно-синей и темно-фиолетовой ткани, расшитые изображениями созвездий, каких-то приборов и даже силуэтов великих умов прошлого, а с потолка свисали объемные фигуры дирижаблей, звезд, солнца и лун. Начищенные до блеска мозаичные полы превратились в площадки для танцев, и разодетые в парадные костюмы и платья многочисленные гости вальсировали уже около часа. Молодежь, еще не состоящая в браке, и активно ищущая партнеров — зачем же еще блистать на балу — танцевала в основном на первом этаже, тогда как старшие и уважаемые женатые пары расположились на втором. И еще, кажется, в малых залах, куда Гарольд попасть никак не мог, собирались еще более высокопоставленные или просто особенные гости, для которых мероприятие, вероятно, выглядело несколько иначе. Знать, как именно, ему совершенно не хотелось. Он и так уже достаточно неуютно чувствовал себя посреди этого красивого, но чуждого ему веселья, слишком… масштабного и грандиозного.       За то, что Гарольд оказался здесь, а не пошел, как порядочный студент, на дополнительные занятия для подготовки к выпускным экзаменам, стоило благодарить — или клясть — вездесущего Реджинальда. Он, с его не в меру длинным языком, каким-то образом уболтал и родителей, своих и кузена, и преподавателей так, что даже самый строгий профессор, готовый прожечь взглядом дыру в любом ученике, осмелившемся отвлечься на глупости, вдруг внезапно осознал важность «реакреации и культурно-просветительских мероприятий» в жизни подрастающего поколения. Как не ненавидел Гарольд признавать это, а карьеру в дипломатии этот вертихвост себе все-таки однажды сделает. И не только потому, что его отец — министр внешней политики.       Реджинальда, к слову, поэтому спокойно пускали во все малые залы, и он свободно порхал между ними, когда ему только вздумается, приносил кузену оттуда каких-то вычурных сладостей, хотя ему и доступные закуски, от которых ломились банкетные столы, в горло не лезли, с кем-то болтал, с кем-то танцевал… Особенно танцевал. Реджинальд всегда любил это занятие, и был в нем возмутительно хорош — как и во многих других вещах, к тихой досаде Гарольда. И как у него только голова не кружилась после всего этого? У Гарольда уже в висках звенело, а ведь он еще ни разу никого не пригласил.       И не собирался.       Не то, чтобы он не был уверен в своих навыках… хотя кого он обманывал. Он танцевал только на обязательных балах и уроках танцев, где нужно было просто выучить базовые движения и постараться не сильно потеть перед заранее поставленным партнером. Танцы занимали у Гарольда предпоследнее место в череде обязательных навыков юного аристократа, сразу после пения, с которым было совсем плачевно.       Честно говоря, он вообще не понимал, зачем согласился пойти сюда. Наверное потому, что отказаться от мероприятия, проводимого в одиннадцатом кругу столицы, было немыслимо: для наследника весьма скромной графской семьи приглашение сюда было чуть ли не приглашением в королевский дворец. И Реджинальд не помогал. С этой его наглой ухмылкой, одним видом обещавшей напоминать «бедному родственнику» как он проворонил шанс побыть в «высшем обществе» ради того, чтобы «еще лучше научиться писать канцелярские бумажки». «В самом деле, милый братец, куда более достойное занятие!»       Но уж что точно оставалось загадкой, так это то, зачем Реджинальду, с его стороны, брать с собой неприметного кузена, которого он все равно считал занудой. Чтобы посмеяться? Вряд ли. Тогда бы он вечно крутился рядом, комментируя каждую деталь Гарольда, над которой мог посмеяться: от серого костюма, единственного соответствующего дресс-коду из всех, что нашлись дома, и то, лишь потому, что серый можно было почти приравнять к серебристому, до слишком напряженной позы и неприветливого выражения лица. Но Реджинальд большую часть времени даже не вертелся рядом, а спокойно наслаждался балом в одиночку или с какими-то приятелями. Шел бы тогда сразу с ними…       Гарольд мог бы жаловаться на весь свет еще долго. Потому что Реджинальд как раз опять куда-то ускакал — кажется, в зал с образцами промышленных открытий — и оставил его стоять одного, нервного, неловкого, в неудобном костюме и щурящегося от слишком яркого света. Но это все вдруг стало неважно. Потому что в толпе появилось знакомое лицо.       Эвелин вошла в зал вместе с семьей. Ее родители почти сразу удалились наверх, оставив четверых юных дочерей с любопытством оглядывать зал. Гарольд почувствовал, как его ладони мгновенно вспотели, а сердце забилось где-то на уровне глотки.       Как же она была прелестна… В платье холодного светло-сиреневого цвета с россыпью небольших серебристых звездочек на подоле и серебряной брошью в виде лавандовой веточки в волосах. Ее волосы были уложены в незамысловатую, по сравнению с сестрами, прическу, и персиковые локоны почти что свободно обрамляли ее миловидное розовеющее лицо и плечи. Эвелин тоже стеснялась, это было очевидно, но делала она это удивительно трогательно и очаровательно, пока Гарольд только дулся и потел. И мысль о том, что она может увидеть его сейчас, такого взвинченного и не знающего куда себя деть, наполнила его еще большим нервным трепетом.       Эвелин была похожа на младшую дочь из поучительной сказки: такая же скромная, послушная и добрая рукодельница, с парой старших сестер куда амбициознее и требовательнее, чтобы завершить образ. Гарольд всегда побаивался этих девиц. Мало того, что обе были выше и старше его, так еще и лица при виде него у них делались настолько презрительные, что он вмиг переосмысливал весь свой жизненный путь, начиная с момента рождения. Старшие сестры любили учить младшую Эвелин жизни. И в этом Гарольду, любящему читать нотации младшим братьям, пожалуй, было бы лицемерно их обвинять. Но все равно было неприятно осознавать себя «не слишком удачной партией». Недостаточно богатым, перспективным, красивым, хотя бы даже харизматичным… Успокаивало одно: родители, в отличие от старших дочерей, вполне одобрительно относились к избраннику младшей.       Ну, «избраннику», наверное, громко сказано… Они пока что только гуляли вместе по паркам… ходили вместе в театр пару раз… и в гости друг к другу. И он даже уже свободно держал ее за руки! И почти не краснел при этом. Семьи давно ожидали от него следующего шага, но он пока медлил…       — Гарри! — раздался раздражающий голос Реджинальда прямо над ухом, и Гарольд вздрогнул и едва не подпрыгнул от неожиданности. — Я смотрю ты заметил кое-кого особенного!       Кузен подмигнул, снисходительно и чересчур самодовольно посмеиваясь.       — Замолчи, — отрезал Гарольд, краснея и запоздало начиная догадываться, что Реджинальд заранее знал, что Эвелин будет здесь. Мерзавец.       — А их средненькая сегодня чудо как хороша! — невинно продолжал тот тем временем, показывая на третью сестру.       Та была из какой-то другой сказки, уже не такой поучительной, где не было старших и младших сестер, а была только… очень особенная девочка, взбалмошная и ненормальная. Гарольд таких терпеть не мог. Сегодня ее волосы были закручены на затылке в настоящую звезду, к завитым кудрям на челке прикреплены фонарики, а платье напоминало что-то вроде астролябии. И танцевала она в гордом одиночестве. Это во время парного-то танца!       — Я, наверное, всю свою оставшуюся жизнь буду жалеть, что тебя угораздило влюбиться не в нее! — вздохнул Реджинальд. — Уж она бы твою унылую физиономию — и то, что пониже — растрясла хоть немного. А так просидишь всю жизнь за канцелярским столом, с женушкой, которая будет только кивать и вышивать платки. Идиллия.       — Я сказал, замолчи! — начал всерьез заводиться Гарольд. — Сам иди и влюбляйся в кого попало, если тебе так интересно.       Реджинальд рассмеялся. Как будто одна эта мысль отчего-то казалась ему невероятно забавной.       — Ладно-ладно, не надо на меня шипеть! Голос надорвешь — и тогда точно в любви никогда не признаешься, — он снисходительно потрепал кузена по щеке. — Понимаю, понимаю, дело молодое… первая любовь, светлые чувства, неконтролируемые порывы…       — Ты меня на два года старше, мудрец. И сам еще ни за кем не ухаживал. Только глазки строить умеешь.       — А что, плохой навык, что ли? По мне так просто замечательный! Вот ты бы тоже научился и, может, хоть глазками у тебя что-то получилось, раз со ртом так туго…       — Реджинальд, клянусь, я тебя-       — Я тоже тебя люблю, золотце мое. Я уже даже почти смирился, что ты мне этого никогда не скажешь. Ты и любимой девушке никак не можешь, какой уж тут бедный несчастный кузен…       Гарольд закрыл лицо руками, подавляя желание застонать на публике и придушить Реджинальда одновременно.       Рядом послышалось мягкое, смущенное хихиканье.       Гарольд резко и совсем некрасиво вдохнул и повернул голову, едва не потеряв равновесие. Эвелин стояла совсем рядом и явно наслаждалась последними секундами диалога. Откуда она вообще тут взялась?!       — Ах, а вот и наша прелесть, — улыбнулся Реджинальд, целуя ее ручку (Гарольд чуть не поперхнулся от возмущения). — Вы сегодня просто прекрасны, милая. Лавандовый определенно ваш цвет.       — Вы очень добры, господин Эденлен… — улыбнулась она смущенно, приседая в приветственном поклоне. — Вам тоже идет глубокий синий. И цилиндр идеально завершает образ.       — Ах! Моя дорогая, я тронут! Хоть кто-то оценил мои старания. А то всякие личности без вкуса сказали мне этим утром, что я похож на механическое перо.       — И до сих пор так считаю, — буркнул Гарольд.       — Перья промокашку не слушают.       Эвелин снова захихикала, и от звука ее смеха Гарольд и сам едва не улыбнулся, хоть ему и было до сих пор досадно, что кузен его позорит.       — Что ж, оставлю голубков наедине! Гарри, будь вежлив с Эвелин и скажи уже все, что надо! Я даже ради такого отвлеку ее, кхм, очаровательных, кхм, сестриц, чтобы они в самый ответственный момент вас не дернули. Эвелин… удачи.       И Реджинальд снова ускакал куда-то сквозь толпу танцующих. Гарольд тяжело вздохнул.       — Твой кузен очень мил, — улыбнулась Эвелин, нежно дотронувшись до его плеча.       — Мил, как же… Ты просто с ним редко видишься.       — Я живу с тремя старшими сестрами, две из которых такие же воображалы, а третья такая же выдумщица. Думаю, я примерно представляю.       Гарольд усмехнулся. Его щеки неумолимо краснели, но плечи все же расслабились и руки почти перестали потеть. Но тут заиграл новый танец, и окружающие их ребята потянули своих партнеров в центр зала.       — Полагаю, ты пришла сюда танцевать? — неловко спросил Гарольд, мысленно уже думая, как бы ему произвести достойное впечатление. Они еще ни разу не танцевали вдвоем, только играли на пианино в две пары рук на одном из музыкальных вечеров.       — На самом деле, я не очень расположена к танцам сейчас… — смущенно улыбнулась Эвелин, глядя вниз и поправляя рукав платья. — Я бы предпочла уединиться на одном из балконов, если ты не против…       Гарольд мысленно облегченно выдохнул и, кажется, влюбился в нее заново.       — К-конечно… пойдем, я, кажется, видел свободный в той стороне…       На крытом балконе было прохладно и приятно. Столица сияла своими суетливыми огнями где-то внизу, вдалеке, а темно-синее небо было усеяно звездами — правду говорили, что обсерваторию специально на том месте, где оно в любое время выглядит удивительно. Но здесь, в отличие от привычных Гарольду балконов и террас не было совсем никаких цветов или вьющихся растений на стенах и колоннах, и пахло больше старым камнем, а не чем-то романтичным. Впрочем, Эвелин, кажется, была довольна, и ее расслабленное, невинное лицо давало ему понять, что он пока-что, похоже, на верном пути. А еще, что важнее всего, тут не было народу.       — Как думаешь, как твой кузен собрался отвлекать моих сестричек? — поинтересовалась Эвелин, присаживаясь на перила.       — Наверняка уболтает своим длинным языком, как обычно, — пожал плечами Гарольд.       За спиной, сквозь занавески и проход, послышались приглушенные вскрики, шум и какая-то возня, явно означавшая, что случилось что-то интересное, что тут же соберет на себя всех сплетниц на балу и надолго займет их внимание.       — Ну, или так.       Эвелин усмехнулась.       — Я даже не хочу знать.       — Честно? Я тоже, — он сел рядом с ней и взял ее за руку.       Они сидели так долгое время, просто наслаждаясь тишиной, смотрели на город вдали и думали о чем-то своем. Ну, Гарольд думал о том, что этот вечер был, возможно, не так уж и плох, и перетерпеть целый бал ради этого момента стоило того. И о том, что у Эвелин просто очаровательно ложится локон на щеку, и что когда она смотрит вдаль и ее глаза немного расфокусированы, она похожа на какое-то мифическое существо… в хорошем смысле. И что у нее слегка покосилась веточка лаванды, и он машинально дотронулся, чтобы ее поправить, и теперь ему снова было неловко, потому что а вдруг это уже слишком. Хотя Эвелин, кажется, даже не заметила. Нет, точно заметила. Она улыбнулась шире. И придвинулась к нему, положив голову на его плечо. Гарольд ярко покраснел.       — Э-Эвелин…       — Ты мне очень нравишься, Гарри. Я же могу тебя так называть, да? Я, вроде бы, уже называла…       — Я… д-да, конечно…       — Мама с папой сказали, что ждут тебя на ужин в следующие выходные. Папа уже выучил твои вкусы в пирогах.       — Я-я… спасибо?       — Особенно, сказала мама, «если все сегодня пройдет удачно».       — У-удачно?       Она невинно пожала плечами.       — Они так хотят поскорее нас поженить, что это даже смешно.       — Я-я тоже хочу поскорее нас поженить, но… в смысле, я… кхм. я не это… — Гарри закашлялся, чувствуя, что снова потеет. — Мои родители тоже согласны, но они также считают, что в таких вещах спешка ни к чему…       — Я согласна, — кивнула Эвелин, глядя ему в глаза. — Мы идем в своем темпе, шаг за шагом.       Ее нежные ладони вдруг оказались на его раскрасневшемся лице, и одного этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы окончательно парализовать его.       — Эвелин…       — Но один шаг мне хочется сделать прямо сейчас.       Она дала ему время отстраниться — не то, чтобы Гарольда даже мысль была такая или он в принципе был способен — и потом крайне осторожно притянула его лицо ближе к своему. И легко, почти что застенчиво, коснулась губами его губ.