Шторы

      Солнце в то утро вело себя предательски. Оно не просто заглядывало в окна их новой квартиры — оно врывалось в неё с той бесцеремонной наглостью, на какую способно только майское утро, заливало светом ещё не обжитые углы и безжалостно высвечивало каждую пылинку, вальсирующую в воздухе. Квартира находилась на пятом этаже перестроенного маггловского дома в Кенсингтоне — компромисс, выстраданный в долгих спорах. Ни Малфой-мэнор с его фамильными призраками, ни «Нора-два», которую пыталась сосватать Гермионе миссис Уизли. Территория нейтралитета. Свежая краска на стенах, запах дерева от новых полов и пока ещё пугающая тишина, в которой каждый звук обретал значение.       Драко Малфой стоял в дверном проёме гостиной, облачённый в тёмно-серый домашний костюм из тонкой шерсти, который сидел на нём с той небрежной элегантностью, что даётся только поколениями портных, знавших мерки его предков. Руки он держал скрещенными на груди, а на лице застыло выражение человека, который только что узнал о вторжении инопланетян и пытается решить, стоит ли это его внимания. Перед ним, прямо на дубовом паркете, высилась гора из картонных коробок. Но он смотрел не на коробки. Он смотрел на длинный, матово поблёскивающий металлом предмет, который Гермиона Грейнджер с победоносным видом извлекла из последней коробки и теперь водружала поперёк окна.       — Что это? — спросил он тоном, каким обычно спрашивают «кто это сделал?», когда ответ заведомо неприятен.       Гермиона заправила за ухо выбившуюся прядь. Её волосы, как всегда, жили собственной жизнью, и сейчас, в ореоле солнечного света, напоминали нимб, слегка растрёпанный сквозняком. Она была в простых джинсах и старой футболке с надписью «SPEW», которую Драко отказывался воспринимать всерьёз, и выглядела при этом до возмутительного довольной.       — Это карниз, — ответила она, даже не обернувшись. В голосе звенело предвкушение. — Шторы нуждаются в карнизе, знаешь ли. Это основа конструкции.       — Основа конструкции, — эхом повторил Драко, пробуя слова на вкус. — Грейнджер, ты сейчас говоришь со мной так, будто я никогда не видел штор. В доме моей семьи портьеры были такой тяжести, что их не смог бы поднять домовой эльф без магии, и они висели там веками. Но мы не пользовались карнизами. Мы пользовались заклинаниями. Акцио штора — и она на окне. Или, если угодно, Вингардиум Левиоса, слегка адаптированное.       Гермиона наконец выпрямилась и посмотрела на него. В её карих глазах плясали искорки того самого энтузиазма, который Драко когда-то, в школьные годы, считал невыносимо занудным, а теперь, хоть и не признавался в этом вслух, находил почти… милым. Почти. Сейчас, впрочем, этот энтузиазм был направлен против него.       — Драко, мы говорили об этом. Мы живём в маггловском доме. С маггловскими окнами. И мы… — она сделала паузу, подбирая слова, но, судя по её лицу, они были заготовлены заранее, — мы интегрируемся в маггловскую среду. Это полезно. Это расширяет кругозор. И потом, магглы вешают шторы руками уже сотни лет, и ничего страшного с ними не случается. Это расслабляющий процесс единения с домом.       — Единения с домом, — теперь Драко не просто повторял слова — он их анатомировал, препарировал с той презрительной точностью, на которую был мастер. — Грейнджер, я единюсь с домом, когда пью чай в кресле, а не когда стою под окном с куском металла в руках. Это противоречит самой идее прогресса. Мы волшебники. Мы эволюционировали, чтобы не делать этого.       — Ерунда, — отрезала Гермиона. — Ты просто боишься, что не справишься. Боишься маггловской дрели.       Драко моргнул. Оскорбление было нанесено прицельно.       — Я не боюсь, — процедил он, расправляя плечи и становясь чуть выше. — Я презираю. Это другое. И что, во имя Мерлина, такое «дрель»?       Гермиона улыбнулась той улыбкой, которая яснее слов говорила: «Ты попался». Она нырнула в соседнюю коробку и извлекла оттуда нечто, напоминающее футуристический пистолет с толстым стволом и витым шнуром, змеящимся по полу.       — Вот это — электродрель. С её помощью магглы сверлят отверстия в стенах. Чтобы вешать карнизы.       Драко уставился на инструмент. В его серых глазах мелькнула сложная гамма эмоций: отвращение боролось с любопытством, любопытство — с инстинктивным желанием сделать шаг назад. Электродрель лежала на ладони Гермионы, и её вид вызывал у него примерно те же чувства, что и клетка с гиппогрифом на первом курсе ухода за магическими существами. Нечто дикое, опасное и, что хуже всего, маггловское.       — Ты предлагаешь мне, — медленно произнёс он, тщательно выговаривая каждое слово, — взять эту… штуковину и просверлить стену в доме, где я живу? Добровольно? Без магии?       — Именно.       — Ты сошла с ума. Официально тебе заявляю: ты клинически, хронологически и магически сошла с ума. Я позвоню в Мунго. Прямо сейчас.       Она рассмеялась — звонко, открыто, и смех этот наполнил пустую комнату, словно вино наполняет бокал. Драко поймал себя на том, что уголок его губ дёрнулся против воли, но тут же подавил этот мятеж лицевых мышц.       — Мы справимся, — сказала Гермиона уже мягче. — У меня есть инструкция.       — Инструкция, — в третий раз повторил он, но теперь в голосе звучала почти что надежда. — Ну-ка, дай сюда.       Гермиона протянула ему сложенный гармошкой лист бумаги. Драко развернул его. Там была схема. Линии, стрелки, какие-то буквы и цифры, и человечек, который на рисунке улыбался так идиотически счастливо, будто установка карниза была величайшим событием в его нарисованной жизни.       — Я прочитал две трети, — объявил Драко через минуту напряжённого молчания, — и могу с уверенностью сказать: магглы создали это руководство специально, чтобы довести человека до отчаяния ещё до того, как он возьмётся за инструмент. Тут написано: «Вставьте дюбель в предварительно просверленное отверстие». Что такое «дюбель»? Почему он не назван заклинанием? Где необходимые слова?       — Дюбель — это пластиковый цилиндр, который держит шуруп в стене.       — Пластиковый цилиндр, — Драко потёр переносицу. — Я — Малфой, Грейнджер. Мой прапрадед заседал в Визенгамоте. Мой отец входил в ближний круг министра. Моя мать происходит из рода Блэков, который древнее, чем этот маггловский город. И вот я стою здесь, с пластиковым цилиндром в перспективе, и слушаю лекцию о шурупах.       — Твой отец входил в ближний круг не только министра, — тихо напомнила Гермиона, и на секунду солнечный свет в комнате будто померк.       Повисла пауза — та самая, особенная, которые всё ещё случались между ними, когда прошлое проступало сквозь настоящее, как старая краска сквозь новую побелку. Драко смотрел на неё, не отводя взгляда, и лицо его на мгновение утратило привычную маску саркастичной невозмутимости.       — Да, — сказал он наконец, и это короткое слово прозвучало тяжелее любого длинного признания. — Поэтому я и стою здесь. С пластиковым цилиндром. С тобой.       Гермиона моргнула быстрее обычного, но взяла себя в руки. Она терпеть не могла, когда эмоции брали верх над делом.       — Тогда бери дрель, — скомандовала она, прочистив горло. — Я покажу, как она работает.       Дрель взревела с совершенно непотребным звуком — визгливым и торжествующим одновременно, словно мантикора, которой наступили на хвост. Драко вздрогнул, и кончик инструмента, коснувшись стены, выбил из штукатурки фонтанчик белой пыли, которая немедленно осела на его безупречный костюм. Он выругался. Не простым словом, а филигранной трёхэтажной конструкцией, в которой упоминались и маггловская инженерия, и предки Гермионы до седьмого колена, и лично тот человек, который придумал карнизы.       — Тише, тише! Ты слишком сильно давишь! — закричала Гермиона, пытаясь перекрыть шум. — Дай инструменту делать работу! Чувствуй ритм!       — Я тебе покажу ритм! — рявкнул Драко, но нажал слабее. — Вот так? Так?       Сверло с мерзким хрустом вошло в стену. Драко, чьё лицо выражало крайнюю степень брезгливости и концентрации одновременно, вдруг почувствовал что-то странное. Сопротивление материала. Вибрацию, отдающую в ладонь. Он держал эту ревущую штуковину, он направлял её, и стена поддавалась его воле — не магической, а физической.       — Получается! — выдохнула Гермиона ему в ухо, и он слишком поздно понял, что она стоит почти вплотную, её рука лежит на его плече, и от неё пахнет чаем и какой-то маггловской сладостью, которую она ела за завтраком. — Ты делаешь это, Драко! Ты сверлишь!       — Я сверлю, — повторил он с мрачным удовлетворением, заглушая дрель. — Запомни этот день, Грейнджер. День, когда Малфой просверлил стену.       Дальше, согласно инструкции, следовало вставить дюбели. Драко отнёсся к этому процессу с неожиданной серьёзностью — он вдавливал пластиковые цилиндры в отверстия с такой точностью, словно заряжал магический артефакт редкой силы. Затем настала очередь шурупов. Гермиона взяла отвёртку — обычную, маггловскую отвёртку с деревянной ручкой — и принялась закручивать крепления для карниза. Драко наблюдал за ней, прислонившись к подоконнику. Солнце играло на её сосредоточенном лице, на тонких пальцах, ловко управлявшихся с простым инструментом, и в этой картине было что-то до странности гармоничное.       — Ты делаешь это так, будто всю жизнь только этим и занималась, — заметил он.       — Я многое умею, чему ты удивляешься, — отозвалась она, выкручивая последний шуруп. — Всё. Крепления на месте. Теперь осталось повесить саму штору.       Штора — римская, кремового цвета, с текстурой плотного льна — была извлечена из упаковки и расправлена. Ткань пахла новизной и чем-то ещё, каким-то обещанием. Гермиона сняла туфли и встала на стремянку. Драко, повинуясь не столько её просьбе, сколько внезапному внутреннему импульсу, придержал лестницу.       — Не упади, — буркнул он.       — Я отлично держу равновесие.       — Я знаю. Просто… просто не упади.       Она закрепила ткань на карнизе с помощью хитрой системы липучек. Драко снизу комментировал ровность линии, используя выражения вроде «левый край провисает на полтора дюйма, Грейнджер, это же очевидно» и «Мерлин, дай мне, я сам».       — Ты сам? — она фыркнула, протягивая ему край. — Ты даже утюг в руках держать не умеешь. Я видела, как ты вчера гладил мантию.       — Это был не утюг. Это был агрегат для пыток. И мантия не гладится, она поддаётся только чарам, а ты запретила колдовать!       — Я не запрещала. Я сказала, что хочу попробовать обойтись без магии хотя бы один день. День, Драко! Один день маггловской жизни, и посмотри на себя — ты уже готов вызывать авроров.       — Я готов вызывать авроров с того момента, как ты извлекла карниз.       Пока они переругивались, штора была закреплена. Гермиона слезла со стремянки. Они отошли на середину комнаты, чтобы оценить результат.       Кремовая ткань висела элегантными складками, приглушая яростный солнечный свет до мягкого, уютного сияния. Комната сразу стала как-то больше, спокойнее, обжитой. Воздух в ней словно сгустился до состояния «дома».       А потом что-то хрустнуло.       Сначала тихо, почти деликатно. Затем громче. Крепление, которое Гермиона с таким усердием прикручивала, медленно, словно в кошмарном сне, поползло вниз по стене. Карниз накренился. Римская штора, только что бывшая символом их совместной победы, угрожающе качнулась.       — Левикорпус! — выкрикнул Драко, хватаясь за палочку.       — НЕТ! — заорала Гермиона.       Было поздно. Заклинание сорвалось с кончика палочки быстрее, чем карниз сорвался со стены. Магия смешалась с физикой самым катастрофическим образом. Штора, вместо того чтобы взлететь, закружилась в воздухе, словно подхваченная ураганом, карниз рухнул прямо на стремянку, сбивая её с ног, а сама ткань накрыла их обоих с головой.       На несколько секунд мир превратился в кремовый лён. Пахло тканью и пылью. Драко, барахтаясь, наткнулся на что-то тёплое — Гермиону. Они выпутались из шторы почти одновременно, взъерошенные, задыхающиеся, сидя на полу среди обломков карниза и креплений.       Тишина звенела колоколом.       Драко посмотрел на Гермиону. Её волосы торчали во все стороны, на щеке красовалось пыльное пятно, а в глазах стояло выражение, которое он никак не мог классифицировать. Ему казалось — сейчас она либо заплачет, либо начнёт кричать. И то, и другое было бы скверно.       Она засмеялась.       Сначала робко, будто пробуя смех на вкус, а потом всё громче, сгибаясь пополам и хватаясь за живот. Слёзы — но не горя, а истерического, чистого веселья — потекли по её щекам, оставляя дорожки в пыли. Драко смотрел на неё, застыв, и постепенно ощутил, как что-то в его груди разжимается. Тугой узел, который он даже не замечал.       — Грейнджер, — спросил он тихо, — ты в порядке?       — Она висит! — простонала Гермиона сквозь смех, указывая пальцем куда-то вверх. — Ты только посмотри! Она висит!       Драко поднял взгляд. Штора, благодаря дикой комбинации его заклинания и физического рывка, зацепилась одним краем за остаток крепления и висела — криво, под углом примерно в сорок пять градусов к горизонтали, перекрученная, словно пьяный призрак, — но висела.       Он почувствовал, как смех подступает к горлу — незнакомый, давно забытый смех, тот, что не имеет ничего общего с язвительными усмешками над чужими неудачами, а рождается просто от абсурдности бытия. И позволил ему вырваться.       Они сидели на полу только что обставленной гостиной, среди пыли и обломков, и хохотали. Те, кто знал их в школе, не поверили бы своим глазам. Драко Малфой и Гермиона Грейнджер — сидят на полу и смеются, глядя на криво висящую штору.       — У нас был один день, Грейнджер, — произнёс Драко, когда приступ прошел, и он смог дышать ровно. — Один день без магии. И что в итоге? Разрушенная стена. Погнутый карниз. Штора, которую даже Добби бы постеснялся вешать. Полный провал твоей маггловской утопии.       — Ничего подобного, — Гермиона вытерла лицо рукавом футболки, размазывая пыль ещё сильнее. — У нас получилось. Мы повесили её. Своими руками. Точнее, почти своими. Ну, в конце пришлось чуть-чуть…       — Чуть-чуть нарушить закон, — подсказал он.       — Чуть-чуть сжульничать. Она висит. Криво. Но висит. И знаешь что?       — Что?       — Я чувствую единение. С домом. И с тобой.       Драко промолчал. Он смотрел, как солнечный свет, сочащийся сквозь покосившуюся ткань, рисует на её лице причудливые узоры из света и тени. Она была испачкана, растрёпана и абсолютно, неоспоримо права. Он тоже чувствовал это. Нечто, чему не было названия в словаре чистокровного волшебника. Не магия и не маггловская технология, а что-то третье — рождённое в споре, в криво просверленном отверстии, в совместном смехе.       — Я принесу вино, — сказал он наконец, поднимаясь с пола и машинально отряхивая костюм. — У нас есть вино?       — Должно быть где-то. В коробке с надписью «Кухня».       — В коробке с надписью «Кухня», — пробормотал он, направляясь в коридор. — Изумительная логика.       — Красное! — крикнула она ему вслед. — Красное полусухое!       Он нашёл коробку, нашёл вино и нашёл два бокала, которые, по счастью, не успели разбиться. Вернувшись, он застал Гермиону на том же месте. Она сидела, прислонившись спиной к стене, поджав ноги, и смотрела на штору с выражением тихой, собственнической гордости. Как генерал, обозревающий поле битвы после трудной, но выигранной кампании.       Драко опустился на пол рядом с ней. Протянул бокал.       — Знаешь, — сказал он, делая глоток и чувствуя, как терпкая волна прокатывается по языку, — в Хогвартсе у нас в гостиной Слизерина шторы висели веками. Их никто не трогал. Они просто были. Зелёные, с серебряным шитьём. И никто не думал о том, как они там держатся. Магия предков, фамильные чары — нечто само собой разумеющееся. А это… — он кивнул на их творение, — эта штука — она другая. Она наша.       Гермиона не ответила сразу. Она пригубила вино, и он заметил, как уголок её губ подрагивает.       — Осторожно, Малфой, — сказала она наконец. — Ещё немного, и ты начнёшь читать инструкции к маггловской технике добровольно.       — Не дождёшься, — хмыкнул он. — Но, возможно, я позволю тебе прочитать их вслух. Иногда. В качестве исключения.       — Договорились.       Она положила голову ему на плечо — легко, почти невесомо, словно пробуя, примет ли он этот жест. Он принял. Солнце за окном сменило курс и теперь светило мягче, обволакивая комнату золотистой дымкой предвечерья. Где-то вдалеке гудел маггловский автомобиль. В соседней квартире хлопнула дверь. Город жил своей жизнью, не подозревая о том, что здесь, за кремовой шторой, висящей под углом в сорок пять градусов, два бывших врага нашли то, что магглы называют простым словом «дом», а волшебники — куда более сложным: «покой».       — Завтра поправим? — спросила Гермиона сонно.       — Завтра, — согласился он. — Только, ради Мерлина, без дрели. Я готов рассмотреть компромиссный вариант с применением одного короткого невербального заклинания. Исключительно в образовательных целях.       — Посмотрим.       — Грейнджер.       — М-м?       — Ты испачкала мой костюм.       — Твой костюм сам испачкался, когда держал дрель.       — Это была вынужденная мера. Завтра ты сдашь его в маггловскую химчистку.       — Ещё чего.       Это был только первый день. Но уже сейчас, сидя на полу в лучах закатного солнца, они оба знали: начало положено. И оно было гораздо лучше, чем они могли представить. ***       Бокал в руке Гермионы едва заметно подрагивал — не от холода и не от слабости, а от той приятной, разливающейся по телу усталости, какая бывает после долгого, пусть и не во всём удачного, но завершённого дела. Она сделала ещё глоток и прикрыла глаза, позволяя тишине окутать её. Драко сидел рядом, и она слышала его дыхание — ровное, спокойное, такое непохожее на тот напряжённый ритм, который сопровождал их перепалки ещё четверть часа назад. От его плеча исходило тепло, и она, сама того не заметив, прижалась чуть плотнее.       Тишину разорвала трель.       Резкая, настойчивая, совершенно не вписывающаяся в атмосферу усталого уюта, она ввинтилась в воздух, как штопор в пробку. Гермиона вздрогнула и распахнула глаза. Драко тоже дёрнулся; его рука инстинктивно метнулась к карману, где обычно лежала палочка, но тут же замерла.       — Что это? — спросил он, и в его голосе прозвучала та особая смесь раздражения и настороженности, которую у него вызывало всё маггловское и необъяснимое.       — Телефон, — коротко бросила Гермиона, уже поднимаясь с пола. Вино она поставила прямо на паркет, не заботясь о том, что может оставить след. — Где мой телефон?       Трель продолжалась — ритмичная, требовательная, заполняющая собой всё пространство. Звук шёл откуда-то из груды оставшихся коробок. Гермиона принялась рыться в них, в спешке опрокинув стопку книг, которые ещё утром заботливо перекладывала заклинанием, а теперь даже не взглянула на них. Драко наблюдал за этой сценой, не двигаясь с места. На его лице застыло выражение, которое она мысленно назвала «антропологический интерес пополам с брезгливостью».       — Ты собираешься ответить этому… существу? — уточнил он. — Оно не умолкнет само?       — Это не существо, Драко. Это звонок. Мне кто-то звонит.       — Кто-то, кому ты, очевидно, не хочешь отвечать, раз аппарат погребён под завалами.       — Я хочу ответить! Просто не знаю, где он!       Она наконец нащупала гладкий пластиковый корпус в коробке с надписью «Разное» — характерная для неё катастрофа организации, которую Драко ещё только предстояло осознать во всём масштабе. Экран телефона светился, и на нём крупными буквами значилось: «Мама».       Гермиона замерла на долю секунды. Джин Грейнджер звонила нечасто — она знала, что дочь занята, что у неё «сложная жизнь», как сама Джин выражалась с той особой интонацией, в которой смешивались гордость и лёгкая растерянность. Но если уж звонила — то всегда по делу или, наоборот, без всякого дела, просто чтобы услышать голос.       Она провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху.       — Мам? Да, я слушаю.       Драко замер. Его познания в маггловских технологиях были, мягко говоря, фрагментарны. Он знал, что такое «телефон», в том же смысле, в каком знал, что такое «автомобиль»: теоретически, по книгам и обрывочным упоминаниям. Но видеть этот предмет в действии, да ещё в руках Гермионы, в их общей гостиной, среди коробок и криво висящей шторы — это было совсем другое. Он наблюдал за ней с тем же сосредоточенным вниманием, с каким когда-то в подземельях Слизерина следил за кипящим зельем.       Гермиона тем временем слушала. Её лицо, только что расслабленное и умиротворённое, постепенно менялось. Брови чуть сдвинулись к переносице — не сердито, а скорее сосредоточенно. Губы тронула мягкая, какая-то особенно тёплая улыбка, которую Драко видел редко, очень редко — и каждый раз она заставала его врасплох, потому что в такие моменты Гермиона становилась не «Грейнджер, самым невыносимым магглорождённым гением столетия», а просто молодой женщиной, разговаривающей с матерью.       — Да, мам. Да. Нет, всё хорошо. Мы просто… вешали шторы, — она сделала паузу, слушая ответ, и в голосе её появилась та особая нотка, которую Драко научился распознавать: нотка оправдания. — Нет, не магией. Руками. Ну, почти руками. Драко держал дрель.       Он подавил смешок. Дрель. Она сказала «дрель» своей матери, и это слово в её устах прозвучало как нечто совершенно обыденное, как будто Малфой, наследник древнего рода, каждый день имел дело с маггловскими инструментами.       — Да, тот самый Драко, — продолжала Гермиона, и теперь в её голосе проскользнуло что-то похожее на неловкость. — Мам, я тебе рассказывала. Мы вместе. Живём. В Лондоне.       Пауза. Долгая. Драко видел, как она закусила губу — привычка, сохранившаяся с подросткового возраста.       — Да, я помню, что ты говорила, — произнесла Гермиона тише. — Но я же объясняла. Всё изменилось. Он изменился. Мам, мы это уже обсуждали.       В комнате повисла та особенная тишина, какая бывает, когда один человек слышит то, чего не должен слышать другой. Драко сидел неподвижно, глядя в свой бокал с вином, но каждое слово долетало до него, и каждое слово отдавалось где-то глубоко внутри — не болью, нет, скорее глухим эхом прошлого, которое, как он уже начал понимать, никогда не исчезнет до конца.       — Ладно, мам. Ладно. Я позвоню тебе завтра, хорошо? Да. Я тоже тебя люблю. Передавай папе привет.       Она опустила телефон и несколько секунд смотрела на погасший экран. Её лицо, только что светившееся теплом, теперь стало задумчивым, словно облачко набежало на солнце. Драко заметил, как пальцы её крепче сжали пластиковый корпус.       — Всё в порядке? — спросил он, и его голос прозвучал мягче, чем ему самому хотелось бы. Он терпеть не мог, когда его интонации выдавали участие.       — Да, — Гермиона встряхнула головой, возвращаясь к реальности. — Да, всё нормально. Просто мама… она всё ещё привыкает. К тебе. К нам.       — Ко мне, — уточнил Драко без вопросительной интонации. — Твоя мать всё ещё считает меня Пожирателем Смерти, который каким-то дьявольским образом околдовал её дочь.       — Она так не считает. Просто ей нужно время. Она же маггла, Драко. Она не видела, каким ты стал после войны. Она знает только то, что читала в газетах, а в газетах, сам понимаешь, писали не самое лестное.       — Газеты писали правду, — сказал он тихо. — По большей части.       Гермиона подошла к нему и снова опустилась на пол, на этот раз лицом к лицу, поджав под себя ноги. Она смотрела на него серьёзно, изучающе, и он чувствовал этот взгляд, даже не поднимая глаз от бокала.       — Газеты писали половину правды, — сказала она твёрдо. — А половина — это не вся правда. Ты сам знаешь.       Он ничего не ответил, но в наступившей тишине его молчание было красноречивее слов. Гермиона вздохнула и протянула руку, ту самую, что всё ещё сжимала телефон.       — Хочешь посмотреть?       Драко поднял взгляд. Телефон лежал на её раскрытой ладони — чёрный, гладкий, с потухшим экраном, похожий на обсидиановую пластину, какие могли бы храниться в гоблинских сокровищницах, если бы гоблины интересовались микроэлектроникой.       — Это он? — спросил он с той же интонацией, с какой когда-то спрашивал «это гиппогриф?». Смесь любопытства, опаски и нежелания показывать то и другое.       — Это телефон. Мобильный телефон. Можно сказать, маггловский эквивалент каминной сети. Только без камина, без летучего пороха и без необходимости выкрикивать адрес. Просто нажимаешь на имя — и говоришь с человеком, где бы он ни находился.       Драко взял аппарат из её рук с той осторожностью, с какой берут неизвестный артефакт, возможно, проклятый. Повертел его в пальцах. Экран послушно загорелся, отреагировав на прикосновение, и он едва не выронил телефон от неожиданности.       — Он чувствует прикосновение? — в его голосе прозвенело искреннее изумление. — Без магии? Без чар?       — Он чувствует электрический заряд кожи. Это наука, Драко. Не магия. Физика.       — Физика, — повторил он задумчиво, всё ещё разглядывая светящийся экран. — И всё, что ты делаешь — это касаешься имени? И говоришь с человеком, который может быть за сотни миль отсюда?       — Именно. И не только говорить. Можно отправлять сообщения. Письменные. Они доходят мгновенно.       — Патронус, — сказал Драко, возвращая ей телефон. — У магглов есть свой Патронус.       Гермиона улыбнулась. Сравнение было неожиданным, но до странности точным, и она почувствовала, как тепло разливается в груди оттого, что он понял. Не просто узнал факт, а увидел суть — ту самую суть, которую сама она так часто пыталась объяснить и волшебникам, и магглам, и редко встречала понимание с той или другой стороны.       — Знаешь, — сказала она, убирая телефон в карман джинсов, — мой первый телефон мне подарили родители на одиннадцатилетие. За месяц до того, как пришло письмо из Хогвартса. Я тогда страшно радовалась. Мне казалось, это знак того, что я стала взрослой. А потом оказалось, что в Хогвартсе он не работает. Магия создаёт помехи. И я спрятала его на дно чемодана и доставала только летом.       — Ты скучала по нему?       — По телефону? Нет. По возможности позвонить маме и услышать её голос среди года? Очень.       Драко медленно кивнул. Он понимал. В Хогвартсе он никогда не скучал по дому — дом был холодным и полным того, о чём не хотелось думать. Но он понимал, что значит тоска по голосу, который делает мир менее чужим. В конце концов, именно голос Нарциссы, донёсшийся до него через каминную решётку на шестом курсе, удержал его тогда от того, чтобы окончательно сломаться.       — А теперь? — спросил он. — Твой телефон работает здесь?       — Да. Здесь нет такого количества магии, как в Хогвартсе. Мы, в конце концов, в маггловском доме. Так что мама может звонить, когда захочет.       — И часто она звонит?       Гермиона помедлила. Вопрос был простым, но ответ на него — не очень.       — Не так часто, как мне хотелось бы, — призналась она. — И когда звонит, мы говорим о чём-то обычном. О погоде. О том, что она сажает новые розы в саду. О том, что папа хочет купить новую машину. Мы почти никогда не говорим о… — она запнулась, подбирая слово. — О важном.       — Почему?       — Потому что важное слишком сложно. Важное началось одиннадцать лет назад, когда я стёрла их память и отправила в Австралию. И хотя потом мы всё исправили, хотя они всё вспомнили и простили меня… — её голос дрогнул, но она справилась. — Всё равно что-то изменилось. Между нами. Как будто я перешла в другой мир, а они остались в прежнем. И мост между этими мирами есть, но он очень узкий. По нему можно передать привет, спросить про розы, сказать «я тебя люблю». Но нельзя объяснить, почему я решила жить с человеком, который когда-то носил Чёрную метку и называл меня грязнокровкой.       Последние слова упали в тишину, как камни в воду. Драко не шевелился. Он смотрел на неё, и в его серых глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас происходило что-то, чему она не могла подобрать названия. Это не было раскаянием — с раскаянием она сталкивалась от него и раньше, в первые месяцы их неожиданного, невозможного сближения. Это было что-то глубже. Понимание без осуждения. Принятие без попытки оправдаться.       — Твоя мать имеет право мне не доверять, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, но каждое слово было выверено, словно он выкладывал мозаику и боялся ошибиться хотя бы в одном фрагменте. — Она имеет право ненавидеть меня. Я не жду другого. Но, Грейнджер… Гермиона… — он редко называл её по имени, и каждый раз это звучало как маленькое событие, как пароль, открывающий доступ к чему-то спрятанному, — я не собираюсь убеждать её. Я собираюсь доказать. Делом. Не словами. Если на это уйдёт десять лет — значит, уйдёт десять лет. У меня есть время.       Гермиона смотрела на него, и что-то в её груди медленно отпускало — узел, затянутый много лет назад, о котором она почти забыла, но который жил там, внутри, напоминая о себе каждый раз, когда мама звонила и аккуратно обходила тему «твоего молодого человека». Она молчала, потому что слова, которые она могла бы сказать — «спасибо», «я тебя люблю», «ты не представляешь, как это важно для меня», — казались ей одновременно слишком большими и слишком маленькими для этого момента.       Вместо слов она протянула руку и коснулась его ладони — просто коснулась, кончиками пальцев, там, где ещё недавно темнела бледная, почти исчезнувшая, но всё ещё различимая тень давно сведённой магической татуировки. Он перевернул ладонь и сжал её пальцы в ответ. Крепко. Надёжно.       — Знаешь, что ещё умеет телефон? — спросила Гермиона минуту спустя, когда тишина перестала быть тяжёлой и снова стала просто тишиной.       — Вызывать демонов? — предположил Драко с лёгкой усмешкой, возвращаясь в свою привычную роль.       — Почти. Он умеет делать фотографии. Хочешь, я покажу фотографию моих родителей?       Он кивнул. Она снова достала телефон, разблокировала экран, нашла нужный снимок и протянула аппарат Драко. Тот взял его уже смелее, без прежней опаски, и уставился на изображение.       С фотографии на него смотрели двое. Мужчина — высокий, с тёплой улыбкой и глазами Гермионы, теми же карими, живыми, чуть насмешливыми. И женщина — светловолосая, с мягкими чертами лица и выражением спокойного достоинства человека, который привык полагаться на себя. Они стояли на фоне увитого розами крыльца, и мужчина обнимал женщину за плечи.       — Это они, — тихо сказала Гермиона, хотя он и сам уже понял. — Роберт и Джин Грейнджер. Мои мама и папа.       Драко долго смотрел на снимок. Он видел перед собой не просто двух магглов, не просто родителей своей подруги, а людей, которые вырастили её, которые подарили ей этот мир — мир, полный книг и телефонов, электродрелей и инструкций по сборке, мир, из которого она пришла в магию и в который теперь пыталась вернуть частицу магии, шаг за шагом, штора за шторой.       — У неё твоя улыбка, — сказал он наконец. — У твоей матери. Та же ямочка на щеке.       Гермиона моргнула. Из всех вещей, которые он мог бы заметить — и не заметить, — он заметил именно это.       — Да, — прошептала она. — Мне тоже так говорили.       Он вернул ей телефон, и их пальцы снова встретились. На этот раз Гермиона не отдёрнула руку, а задержала её в его ладони чуть дольше, чем требовалось для передачи аппарата.       — Когда-нибудь, — сказал Драко, глядя куда-то на криво висящую штору, но явно думая о другом, — я хотел бы с ними познакомиться. По-настоящему. Не как «тот самый Малфой», а как человек, который… — он замялся, подбирая слова, — как человек, который любит их дочь.       Слово «любит» повисло в воздухе. Он произнёс его впервые. Не «ты мне небезразлична», не «я к тебе привязан», не «мы вместе», а именно это слово — простое, старое как мир, маггловское и волшебное одновременно. Гермиона замерла. Её сердце, кажется, пропустило удар, а потом забилось быстрее, словно навёрстывая упущенное.       — Я устрою это, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё звенело. — Когда-нибудь. Когда мы оба будем готовы. И они тоже.       — Договорились.       Солнце за окном почти село, и комната погрузилась в сиреневые сумерки. Штора всё так же висела под углом в сорок пять градусов, но в вечернем освещении её несовершенство казалось почти художественным — как на картине импрессиониста, где важен не точный контур, а настроение. Драко поднялся и зажёг несколько свечей — без магии, потому что маггловские спички лежали рядом, и он, помня дневной урок, решил продолжить эксперимент. Это получилось у него только с третьей попытки, но он не выругался. Просто зажёг свечу и поставил её на подоконник.       — Твой телефон, — сказал он, возвращаясь и снова усаживаясь рядом, — он ведь не только для звонков?       — Он для чего угодно. Книги. Карты. Музыка. Справочная информация по любому вопросу в любое время. Представь себе Хогвартскую библиотеку, которая умещается в кармане.       Драко на секунду представил. В его воображении возникла мадам Пинс, уменьшенная до размера ногтя и сидящая в пластиковом корпусе с выражением крайнего неодобрения на лице. Уголок его рта дрогнул.       — Я хочу научиться, — сказал он неожиданно.       — Чему?       — Пользоваться им. Телефоном. Всеми его функциями. Если уж ты учишь меня вешать шторы, я могу научиться звонить. Когда-нибудь. Не сразу. Но могу.       Гермиона рассмеялась — тихо, но искренне.       — Я научу тебя, — пообещала она. — Урок номер один завтра утром. Тема: «Как отправить текстовое сообщение и не разбить телефон о стену от злости».       — Принимаю условия, — кивнул он с той серьёзностью, которая сама по себе была высшей формой шутки. — Но если он начнёт звонить посреди ночи, я оставляю за собой право применить к нему Редукто.       — Это не понадобится, — Гермиона взяла его под руку и снова опустила голову на его плечо. — У телефона есть беззвучный режим. Ещё одна гениальная маггловская штука. Я покажу тебе завтра.       — У магглов есть беззвучный режим? — его голос звучал уже полусонно, но в нём ещё теплилась ирония. — А я-то думал, что тишина — это чисто волшебное изобретение.       — Волшебники изобрели очень многое, — согласилась она, закрывая глаза. — Но магглы тоже кое-что умеют. Например, любить без магии.       Он ничего не ответил. Но его рука нашла её ладонь и сжала. ***       Неделя, прошедшая после битвы с карнизом, оказалась удивительно насыщенной. Они распаковали почти все коробки — во всяком случае, те, содержимое которых поддавалось идентификации. Книги Гермионы заняли три стеллажа и угрожающе косились с полок, готовые в любой момент обрушиться лавиной знаний на голову неосторожного прохожего. Мантии Драко, напротив, висели в шкафу с армейской точностью, рассортированные по цветам, сезонам и степени официальности. Их совместное жилище постепенно приобретало тот особый, ни с чем не сравнимый вид, какой бывает только у дома, собранного из двух разных вселенных, решивших слиться в одну.       В то субботнее утро Гермиона стояла на коленях перед открытым шкафчиком в ванной комнате и занималась делом, которое сама про себя называла «окончательной интеграцией». Перед ней выстроились ряды баночек, тюбиков и коробочек — частью волшебных (Бодроперцовое зелье, укрепляющий бальзам для волос от близнецов Уизли, о котором она ни за что не призналась бы Драко, где именно приобрела), частью маггловских. Именно маггловская половина сейчас требовала её внимания.       Она перекладывала лекарства из старой дорожной аптечки в новый, только что освобождённый шкафчик. Парацетамол. Ибупрофен. Пластыри — обычные и водонепроницаемые. Йод в стеклянном пузырьке, который её мама вручила ей с напутствием «на всякий случай, мало ли что у вас там, в вашем волшебном мире, случается». Витамины. И отдельный, бережно завёрнутый в мягкую ткань комплект — несколько шприцов с автоматическим механизмом, каждый в индивидуальной стерильной упаковке, с чёткими маггловскими маркировками и инструкцией, напечатанной микроскопическим шрифтом.       Дверь ванной тихо приоткрылась — Драко, даже спустя неделю совместной жизни, всё ещё не решался входить без стука. Он остановился на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и несколько секунд молча наблюдал за ней. На нём была домашняя рубашка с расстёгнутым воротом, волосы ещё хранили лёгкую утреннюю небрежность, а в руке он держал чашку с чаем — свою собственную, разумеется, из тонкого костяного фарфора с едва заметным фамильным гербом, чудом пережившим все переезды.       — Ты уже час возишься с этим шкафом, — заметил он, делая глоток. — С точки зрения рационального использования времени, это выглядит так, будто ты пытаешься отсортировать песчинки по цвету.       — Я пытаюсь навести порядок, — отозвалась Гермиона, не оборачиваясь. — Это разные вещи.       — Для человека с твоим интеллектом ты поразительно часто путаешь порядок с одержимостью.       — Для человека с твоим воспитанием ты поразительно часто путаешь полезное наблюдение с непрошеным комментарием.       Драко хмыкнул, принимая это парирование с достоинством, и уже собирался развернуться и уйти обратно в гостиную, когда его взгляд упал на то, что Гермиона как раз извлекала из мягкой ткани. Его движения замедлились. Он замер вполоборота, и чашка в его руке на секунду застыла на полпути к губам.       На белом кафельном полу ванной, в ряд, как солдаты на параде, лежали шприцы. Пять или шесть штук. С прозрачными цилиндрами, заполненными какой-то жидкостью бледно-жёлтого оттенка, с тонкими, устрашающе острыми на вид иглами, скрытыми под пластиковыми колпачками. Они выглядели чуждо, почти агрессивно — предметы из мира, где тела не исцеляют заклинаниями, а протыкают сталью в надежде на лучшее.       Гермиона, не подозревая о его реакции, продолжала перекладывать шприцы в шкафчик, аккуратно укладывая их на отдельную полку.       — Что это? — спросил Драко.       Его голос прозвучал не так, как обычно. Ушли куда-то привычные иронические нотки, ленивая растяжка гласных, та манера, с которой он мог произнести даже «доброе утро» так, будто оказывает собеседнику величайшее одолжение. Вместо этого в голосе прорезалось что-то другое — настороженное, почти резкое, похожее на звон металла, который только что извлекли из ножен, ещё не зная, понадобится ли он.       Гермиона обернулась через плечо. Её глаза встретились с его глазами, и она мгновенно считала выражение его лица — плотно сжатые губы, побелевшие костяшки пальцев на чашке, взгляд, прикованный к шприцам с какой-то мрачной, почти гипнотической сосредоточенностью.       Она сразу поняла. Поняла без объяснений, без уточнений, без единого дополнительного слова. Потому что она тоже видела эти взгляды — во время войны и после неё, в больничном крыле Хогвартса, в коридорах Министерства, в глазах людей, которые знали, что такое боль, причинённая не магией, а чем-то худшим. Шприцы — для человека, выросшего в мире Тёмной магии, для человека, чей дом когда-то служил убежищем для самых чёрных сил, — шприцы не были просто медицинскими инструментами. Они были символом. Напоминанием о зельях, которые вводили не в вену, а в душу, о ядах без вкуса и запаха, о допросах, на которых не использовали Круциатус только потому, что существовали методы гораздо, гораздо хуже.       — Это шприцы, — сказала она спокойно. Спокойно, но не беззаботно — так, как говорят с человеком, которому нужно дать время, чтобы привыкнуть к звуку голоса, прежде чем впускать смысл слов. — Автоматические инъекторы, если точнее. Маггловское медицинское приспособление.       — Я знаю, как они называются, — произнёс Драко и осёкся, словно сказал больше, чем собирался. Его глаза всё ещё не отрывались от ряда шприцев. — Я спрашиваю… зачем они тебе?       Она отложила последний шприц, вытерла руки о джинсы и полностью развернулась к нему. Ей нужно было, чтобы он видел её лицо. Нужно было, чтобы он видел — она не прячется, не уходит от ответа, не пытается спрятать что-то в тёмном углу шкафчика, как он сам когда-то прятал в тёмных углах мэнора вещи, о которых не хотел вспоминать.       — Они от аллергии, — сказала она просто. — У меня аллергия. Ужасная. На цветение некоторых деревьев. Берёза, ольха, орешник. Весна для меня — это не птички и цветочки. Весна для меня — это распухшие глаза, нос, из которого течёт, как из прохудившегося котла, и кашель, который может перейти в астму, если я вовремя не приму лекарство.       Драко наконец перевёл взгляд со шприцев на неё. Медленно, словно прилагая к этому усилие. Его серые глаза, в которых только что стояло что-то тёмное, невысказанное, начали проясняться. Лёд трескался, но ещё не растаял.       — Аллергия, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Я читал об этом. У волшебников практически не бывает. Иммунная система у нас устроена иначе, магия подавляет…       — Магия подавляет гиперреакцию иммунной системы, — закончила Гермиона за него, и привычная лекционная нотка на секунду пробилась сквозь осторожность. — Да. Но у меня, как у магглорождённой, иммунная система сформировалась до того, как магия проявилась в полной мере. Поэтому у меня до сих пор бывают маггловские болезни. Простуда, например. Или аллергия. Наследие генетики.       Он не ответил. Он смотрел на шприцы, и Гермиона видела, как в его голове идёт работа — тяжёлая, медленная, та, которую он никогда не показывал посторонним. Она знала: сейчас он не просто узнаёт новую информацию о её здоровье. Он перестраивает картину мира, в которой она, Гермиона Грейнджер, всегда была сильнее всех, всегда справлялась, всегда стояла на ногах. А теперь выясняется, что у неё есть уязвимость — не та, которую можно отразить заклинанием, не та, против которой работает щитовой амулет, а простая, маггловская, почти унизительная в своей обыденности уязвимость перед пыльцой деревьев.       — И давно? — спросил он наконец. Голос его стал тише.       — С детства. Лет с семи. Родители долго не могли понять, что со мной. Думали — простуда, вечные простуды. А потом, — она слабо улыбнулась, — мама заметила, что приступы случаются только весной. Отвели к врачу, сделали тесты. Выяснилось, что у меня аллергия на пыльцу трёх видов деревьев. С тех пор каждую весну я на антигистаминах. Обычно таблетки помогают. Но в особенно тяжёлые сезоны, когда пыльцы слишком много, нужны инъекции.       — Инъекции. — Драко наконец оторвался от дверного косяка и сделал шаг вперёд, входя в ванную. Он опустил чашку на край раковины — жест, который у него означал высшую степень отвлечения от светских ритуалов, потому что в обычной ситуации он никогда не поставил бы фарфор на холодный кафель без блюдца. — Ты сама себе их делаешь?       — Сама. Это несложно. Автоматический инъектор — просто прижимаешь к бедру, нажимаешь кнопку, игла входит сама. Я научилась ещё в школе. Мадам Помфри говорила, что это несправедливо — магглорождённые студенты продолжают болеть маггловскими болезнями. Она предлагала попробовать экспериментальное зелье, но я решила не рисковать. Мне было четырнадцать, и я подумала, что лучше иметь дело с известной проблемой, чем с неизвестным решением.       Драко стоял теперь совсем близко. Шкафчик был открыт, и шприцы лежали на полке — аккуратные, белые, с синими колпачками. Вблизи они выглядели не такими страшными, скорее даже беззащитными, как медицинские инструменты, которые ждут своего часа, чтобы помочь. Он протянул руку, но остановил её в паре дюймов от одного из шприцев, не решаясь коснуться.       — Можно? — спросил он, и это «можно» прозвучало у него так, словно он спрашивал разрешения прикоснуться не к пластиковому цилиндру с лекарством, а к чему-то гораздо большему.       — Конечно.       Он взял один шприц. Держал его осторожно, почти благоговейно, как держат редкий артефакт, о свойствах которого знаешь только понаслышке. Повертел в пальцах, разглядывая маркировку. Его лицо было сосредоточенным, но напряжение постепенно уходило из плеч, из линии челюсти, из уголков губ.       — Я видел шприцы раньше, — сказал он негромко, и Гермиона поняла, что он говорит не ей — скорее самому себе, проговаривая то, что долго лежало без слов. — В мэноре. Во время войны. Не такие, другие. Тёмные зелья, которые нельзя принять внутрь — они должны попадать прямо в кровь. Инъекционная магия. Запрещённый раздел, но это никого не останавливало. Я видел, как их приносили, как их использовали. Я никогда не прикасался к ним сам, но… — он замолчал, подбирая слова, и шприц чуть дрогнул в его пальцах, — но их запах, этот специфический запах стерильности и металла, он въелся в лестничный пролёт возле подземелий. Я до сих пор чувствую его иногда. Во сне.       Гермиона молчала. Она знала: сейчас ему нужно не сочувствие, не объятия, не слова «ты не виноват». Ему нужно, чтобы она просто слушала. И она слушала — всем своим существом, каждой клеткой, каждым ударом сердца.       — А это, — он поднял шприц, который держал в руке, — это пахнет иначе. Больницей. Но не страшной. Обычной маггловской больницей, куда приходят с насморком. Где лечат, а не калечат. Он так и пахнет — лекарством, а не ядом.       — Это лекарство и есть, — сказала она тихо. — Преднизолон. Сильное, но эффективное. Без него в плохой сезон я могу задохнуться. С ним — просто немного чешутся глаза.       Драко осторожно положил шприц обратно, туда же, откуда взял — на полку, к остальным. Положил ровно, параллельно краю, с той же педантичной аккуратностью, с какой вешал свои мантии. Затем повернулся к ней. В его глазах больше не было настороженности. Было что-то другое — то же самое выражение, которое она уже видела неделю назад, когда он смотрел на фотографию её родителей.       — Когда сезон? — спросил он.       — Что?       — Когда начинается сезон цветения? Ты сказала — берёза, ольха, орешник. Когда они цветут?       Гермиона заморгала. Она не ожидала этого вопроса. Она ожидала, что он захочет закрыть тему, отодвинуть её в сторону, как закрывают книгу, прочитав слишком тяжёлую главу. А он вместо этого спрашивал о сроках. О практической, конкретной, бытовой детали её жизни.       — Обычно с середины апреля по конец мая, — ответила она. — Но всё зависит от погоды. Если весна тёплая, начинается раньше. В этом году, судя по прогнозам маггловской метеослужбы, начнётся где-то через неделю-две.       Драко кивнул — коротко, деловито, словно зафиксировал информацию в воображаемом ежедневнике, который вёл в голове.       — Значит, нам понадобится запас этих штук на два месяца. И ещё нужно проверить, работает ли в маггловском районе заклинание очистки воздуха — то, которое мы использовали в подземельях, когда у младшекурсников начиналась аллергия на плесень. Я помню его. Могу наложить на окна.       — Ты помнишь заклинание от аллергии на плесень? — Гермиона уставилась на него с искренним изумлением.       — Я был старостой, Грейнджер, — он позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — И поверь, слизеринские подземелья — это не самое гигиеничное место в Британии. Плесень там имеет собственное мнение о климате и активно его отстаивает. Приходилось учиться.       Она рассмеялась. Не потому что это было смешно — хотя, признаться, образ юного Драко Малфоя, воюющего с магической плесенью при помощи заклинаний, стоил отдельной картины в галерее абсурда. А потому что напряжение, копившееся с того момента, как он увидел шприцы, наконец отпустило, и смех оказался самым естественным способом выпустить его наружу.       — Спасибо, — сказала она, отсмеявшись. — Я не ожидала, что ты так… отреагируешь.       — А чего ты ожидала? — спросил он без вызова, скорее с любопытством. — Что я сбегу? Что буду читать тебе лекцию о том, как безрассудно доверять маггловской медицине?       — Нет. Я ожидала, что тебе будет неприятно, и ты просто уйдёшь. Закроешь дверь. Сделаешь вид, что не видел. Мы оба знаем, что ты иногда так делаешь — когда сталкиваешься с чем-то, что напоминает тебе о войне.       Драко помолчал. Прислонился спиной к стене ванной — белый кафель, холодный и гладкий, казался неуместным фоном для этого разговора, но в то же время придавал ему оттенок стерильной, почти лабораторной честности.       — Ты права, — признал он. — Я иногда так делаю. Но не с тобой. С тобой я не могу просто закрыть дверь. Ты же понимаешь это?       — Понимаю. Но понимать и знать — разные вещи.       — Теперь ты знаешь.       Они стояли в маленькой ванной комнате, окружённые баночками с зельями и маггловскими лекарствами, шприцами от аллергии и фарфоровой чашкой с фамильным гербом Малфоев на краю раковины. Два мира, перемешанные так же причудливо, как содержимое шкафчика, который Гермиона пыталась организовать. Два человека, которые когда-то стояли по разные стороны войны, а теперь стояли плечом к плечу в одной ванной, пытаясь понять, как жить дальше — с аллергией, с прошлым, друг с другом.       — У меня есть ещё кое-что, — сказала Гермиона после долгой паузы. — Точнее, кое-кто. Кого я хочу тебе показать. Раз уж мы заговорили о маггловских вещах, которые имеют значение.       — Что на этот раз? — Драко приподнял бровь. — Маггловский пылесос? Электрическая зубная щётка? Прибор для измерения атмосферного давления?       — Почти угадал, — она слабо улыбнулась. — Но нет. Это живой. И очень пушистый.       Драко замер. Подозрение мелькнуло в его глазах раньше, чем он успел сформулировать вопрос.       — Грейнджер, — начал он медленно, — у тебя в этой квартире спрятано животное?       — Не спрятано. Он просто ещё не приехал. Мои родители привезут его завтра. Они держали его у себя, пока мы переезжали, чтобы не травмировать перевозкой.       — Кого — его?       Гермиона сделала шаг к двери, обернулась через плечо и улыбнулась — на этот раз не осторожной, не грустной, не утешительной, а той самой, которая когда-то, много лет назад, раздражала его до зубовного скрежета, а теперь означала только одно: сейчас произойдёт что-то, что перевернёт его представление о нормальности.       — Живоглота, — сказала она. — Моего кота. Он наполовину книзл, кстати. Думаю, вы поладите.       Она вышла из ванной, оставив Драко в одиночестве.       — Полу-книзл, — произнёс он в пустоту, адресуя фразу своему отражению. — Она живёт под одной крышей с полу-книзлом. И я только что узнал об этом через неделю после переезда. Потрясающе. Просто потрясающе. ***       Вечер опустился на Кенсингтон мягко, почти крадучись — так, как умеет опускаться только весенний вечер в Лондоне, когда солнце никак не может решиться уйти окончательно и до последнего цепляется за горизонт, оставляя в небе длинные полосы розового и лилового. В квартире было тихо. Та особенная тишина, которая наступает после дня, полного мелких домашних дел: книги расставлены, шкафчики организованы, ужин съеден, посуда вымыта (вручную, потому что Гермиона всё ещё настаивала на «маггловских днях» хотя бы раз в неделю, а Драко всё ещё ворчал, но уже как-то по инерции, без прежнего огня). Штора — та самая — висела теперь ровно. Они исправили её на третий день, использовав, по взаимному соглашению, одно короткое невербальное заклинание ровно на этапе выравнивания карниза. Всё остальное сделали руками. Это был компромисс, и компромисс работал.       Гермиона лежала в постели, откинувшись на подушки, и читала. Не работу, не доклад для Министерства, не очередной фолиант о правах магических существ — а маггловский детективный роман в мягкой обложке, который мама сунула ей при последней встрече со словами «тебе нужно иногда отдыхать головой». Она честно пыталась отдыхать головой, но привычка анализировать была сильнее: на полях книги уже скопилось несколько карандашных пометок с вопросами к автору о логике сюжета. Впрочем, она хотя бы не доставала блокнот для конспектов — уже прогресс.       На ней была простая хлопковая пижама в тонкую синюю полоску, волосы, ещё влажные после душа, рассыпались по подушке тёмными волнами, и в мягком свете прикроватной лампы она выглядела... обычно. Вот что поражало Драко больше всего. Не «сногсшибательно», не «ослепительно», не так, как выглядели чистокровные волшебницы, с которыми его знакомили на приёмах — безупречные, холодные, похожие на статуи. А обычно. Домашне. Настояще.       Он стоял в дверях спальни, прислонившись плечом к дверному косяку — привычка, от которой он, кажется, не собирался избавляться, — и смотрел на неё. На его лице застыло то самое выражение, которое Гермиона про себя называла «портрет кисти неизвестного мастера»: сдержанное, почти отстранённое, но со скрытым теплом, которое пробивалось только через глаза. Он уже переоделся ко сну — мягкие тёмные брюки и простая белая футболка, без родовых гербов, без фамильных запонок, без всего того, что составляло его дневной панцирь. Просто мужчина. Просто Драко.       — Ты собираешься стоять там всю ночь? — спросила Гермиона, не отрываясь от книги. Она почувствовала его присутствие затылком — то ли магия, то ли что-то более древнее и простое. — Или всё-таки присоединишься?       — Размышляю, — отозвался он, не двигаясь с места. — Пытаюсь понять, как человек, который провёл день, сортируя лекарства от аллергии и споря со мной о том, можно ли назвать маггловскую пиццу «настоящей едой», всё ещё находит силы читать детективы.       — Это расслабляет.       — Расслабляет, — повторил он с той особой интонацией, которая означала: «я никогда не пойму тебя, но это уже не раздражает, а скорее забавляет». — Знаешь, что ещё расслабляет?       — Что?       — Сон. Обычный человеческий сон в кровати, которая, между прочим, была куплена три недели назад и всё ещё пахнет новой тканью, а не домом. Мы должны исправить это упущение.       Она наконец подняла глаза от книги. Он всё ещё стоял в дверях, но что-то в его позе изменилось: плечи стали чуть мягче, руки, скрещенные на груди, разжались, и одна ладонь теперь лежала на дверном косяке — расслабленно, почти небрежно.       — Тогда иди сюда, — сказала она просто и отложила книгу на прикроватную тумбочку. Книга легла обложкой вверх, и нарисованный на ней детектив в плаще уставился в потолок, навсегда оставленный на середине расследования.       Драко пересёк комнату в несколько шагов — спальня была небольшой, уютной, с окном, выходящим в тихий внутренний двор, и с кроватью, которая занимала почти всё пространство. Кровать была маггловской, с ортопедическим матрасом и постельным бельём, которое Гермиона выбирала лично и по поводу которого он высказался ровно один раз («Слишком много белого, Грейнджер, это напоминает больничное крыло»), после чего смирился. Он откинул край одеяла и лёг — не сразу близко, а на своей половине, как делал всегда, потому что уважение к её личному пространству было у него в крови, вбитое поколениями аристократического воспитания. Но как только он оказался рядом, само расстояние между ними уменьшилось — будто воздух в комнате сгустился и потянул их друг к другу.       Несколько секунд они лежали молча. Гермиона смотрела в потолок, чувствуя тепло его тела на расстоянии каких-то нескольких дюймов. Лампу она не выключала, и мягкий золотистый свет очерчивал профиль Драко — прямой нос, острый подбородок, длинные ресницы, которые сейчас, в полутьме, казались почти девичьими. Он лежал на спине и тоже смотрел в потолок, но она знала, что его мысли не там. Они здесь, в этой комнате, с ней.       — О чём ты думаешь? — спросила она тихо, потому что тишина вдруг стала слишком плотной, слишком насыщенной невысказанным, чтобы выносить её в одиночку.       — О том, что ты пахнешь миндалём, — ответил он так же тихо. — Твой шампунь. Я заметил ещё в ванной, когда ты раскладывала свои маггловские снадобья. Хотел спросить, но постеснялся.       — Ты? Постеснялся? — в её голосе мелькнула улыбка. — Драко Малфой не знает слова «стесняться».       — Драко Малфой знает множество слов, о которых ты даже не подозреваешь, Грейнджер. Просто он предпочитает их не использовать.       Она повернула голову на подушке, чтобы видеть его лицо. Он сделал то же самое — медленно, лениво, словно движение требовало усилия, хотя на самом деле ему просто хотелось растянуть момент. Теперь они лежали лицом к лицу, и подушка, общая на двоих, прогибалась посередине, приближая их друг к другу.       — И какие же слова ты скрываешь от меня? — спросила она.       Вместо ответа он придвинулся ближе. Медленно, давая ей время отстраниться, если захочет. Но она не отстранилась. Она продолжала смотреть на него, и в её карих глазах плясали золотые искры от лампы. Они были так близко, что он мог видеть крошечное родимое пятнышко у неё на виске — маленькое, в форме полумесяца, которое он заметил ещё несколько недель назад и с тех пор искал глазами каждый раз, когда она убирала волосы.       — Например, — произнёс он, и его дыхание коснулось её щеки, — я никогда не говорил тебе, что ты самая невыносимая женщина из всех, кого я встречал.       — Говорил. Много раз.       — Тогда я никогда не говорил тебе, что ты единственный человек, ради которого я готов сверлить стены маггловской дрелью. Добровольно. Без принуждения. Без Империуса.       — Тоже говорил. Неделю назад. Когда мы сидели на полу и пили вино.       — Правда? — он изобразил задумчивость. — Тогда я, должно быть, исчерпал свой словарный запас. Остались только действия.       И он поцеловал её.       Не так, как целовал в первый раз — с отчаянной, почти испуганной решимостью человека, который делает шаг в пропасть, не зная, будет ли там дно. Не так, как целовал на прошлой неделе у плиты, когда она помешивала соус для пасты и заспорила с ним о чём-то, а он вдруг прервал её на полуслове, потому что спор стал бессмысленным. Этот поцелуй был другим. Медленным. Уверенным. Таким, какой бывает только между людьми, которые уже не боятся друг друга.       Его губы коснулись её губ мягко, почти невесомо, как будто он пробовал на вкус что-то редкое и драгоценное. Гермиона замерла на долю секунды — не от неожиданности, а от того, что каждый раз, когда он прикасался к ней вот так, без предупреждения, без контекста, просто потому что хотел прикоснуться, её сердце пропускало удар. А потом она ответила.       Её рука поднялась и легла на его плечо — туда, где тонкая ткань футболки скрывала мышцы и сухожилия, туда, где она чувствовала тепло его тела, живое и настоящее. Он чуть сместился, придвигаясь ближе, и теперь между ними не осталось расстояния. Поцелуй углубился — всё ещё медленный, всё ещё осторожный, но уже наполненный тем, что словами не выразить. Его ладонь легла на её талию, прямо поверх ткани пижамы, и это прикосновение было одновременно и собственническим, и бережным, как будто он держал что-то бесконечно ценное.       Гермиона выдохнула в поцелуй, и этот выдох был похож на слово, которое она не успела произнести. Может быть, его имя. Может быть, что-то ещё. Он почувствовал этот выдох кожей, губами, всем собой, и ответил на него — прижался чуть крепче, позволил поцелую стать глубже, смелее, но не торопливее. Он никуда не спешил. У них была вся ночь. У них была вся жизнь.       Когда они наконец оторвались друг от друга — скорее, сделали паузу, чем остановились, — Гермиона открыла глаза и увидела его лицо так близко, что могла сосчитать ресницы. Он смотрел на неё с тем выражением, которое она никак не могла классифицировать, хотя знала его уже много месяцев. Там была нежность, но не слезливая, не сентиментальная — а та, что похожа на сталь под бархатом. Там была уязвимость, которую он никогда бы не показал никому другому. И там было что-то ещё — восхищение, смешанное с изумлением, как будто он до сих пор не мог поверить, что она здесь, с ним, в этой кровати, в этой жизни.       — Ты пахнешь не только миндалём, — сказал он хрипловато, всё ещё не убирая ладонь с её талии. — Ещё книгами. Старыми книгами. Ты не замечаешь, но от тебя всегда пахнет библиотекой, даже когда ты не была там целый день. Это, наверное, врождённое.       — Надеюсь, это комплимент.       — Это констатация факта. Комплименты я оставляю на потом.       — А когда будет «потом»?       — Когда ты перестанешь задавать вопросы и просто позволишь мне тебя целовать.       Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то сводило скулы от раздражения, а теперь теплело где-то в груди, там, где, как он полагал, у нормальных людей находится сердце, а не фамильный лёд.       — Попробуй, — сказала она.       И он попробовал. На этот раз поцелуй начался не с губ — с уголка рта, потом переместился на щёку, на скулу, на то самое родимое пятнышко у виска. Гермиона прикрыла глаза. Его губы были теплыми и мягкими, а прикосновения — лёгкими, почти щекотными, и от них по телу разливалась волна мурашек, тёплая и покалывающая. Она положила ладонь на его затылок, запустила пальцы в светлые волосы — они были мягче, чем казались на вид, и она до сих пор помнила, как удивилась этому в первый раз. Драко издал тихий, горловой звук — не то вздох, не то одобрение — и переместился обратно к её губам.       Этот поцелуй был уже другим — глубже, требовательнее, но всё ещё неспешным. Его пальцы гладили её талию сквозь ткань, и каждое движение было продуманным и одновременно интуитивным, как будто он знал карту её тела наизусть и всё равно каждый раз открывал что-то новое. Гермиона отвечала ему так же — без страха, без сомнений, с той же медленной, уверенной отдачей. Она чувствовала биение его сердца — сначала где-то рядом, потом ближе, потом прямо под своей ладонью, которая соскользнула с плеча на грудь.       Прошло несколько минут — или, может быть, целая вечность, потому что в такие моменты время ведёт себя странно, то растягиваясь, как патока, то сжимаясь в одну сверкающую точку. Когда они снова остановились, оба дышали чуть чаще обычного, и прикроватная лампа, всё ещё горевшая, освещала их сплетённые руки и сбившееся одеяло.       — Знаешь, — прошептала Гермиона, глядя в потолок, но по-прежнему перебирая его волосы, — когда я училась в Хогвартсе, я никогда не думала, что ты можешь быть таким.       — Каким?       — Нежным.       Он помолчал. Его пальцы рисовали на её бедре какие-то невидимые узоры — кажется, руны, но она не была уверена.       — Я тоже никогда не думал, — ответил он наконец. — Меня этому не учили. В моей семье нежность не была... в ходу. Но с тобой, Грейнджер, у меня такое чувство, что я учусь заново. Всему. Шторы вешать, телефонами пользоваться, котам руки чесать...       — Живоглот ещё не приехал.       — Знаю. Но я морально готовлюсь. И, — он сделал паузу, и в его голосе прорезалась прежняя, ироничная нотка, но смягчённая, будто обёрнутая в бархат, — я поймал себя на мысли, что мне это нравится. Учиться заново. С тобой.       Гермиона повернула голову и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё открыто, без привычной брони из сарказма, и в его серых глазах отражался свет лампы — серебристый, тёплый, живой.       — Я люблю тебя, — сказала она. Просто. Буднично. Как говорят о погоде или о том, что чай готов. Но именно эта простота была самым важным — потому что настоящие, большие чувства не нуждаются в театральных жестах. Они живут в обычных словах, сказанных в обычной постели, в обычный вечер.       Драко моргнул. Медленно. А потом его лицо изменилось — оно не расплылось в улыбке, нет, он всё ещё был Малфоем, и мышцы его лица помнили вековую привычку к сдержанности. Но что-то в уголках глаз, в изгибе губ, в том, как он выдохнул — чуть длиннее, чем обычно, — сказало ей больше, чем любые слова.       — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, и это самое страшное и самое прекрасное, что случалось со мной. Самое страшное — потому что теперь мне есть что терять. Самое прекрасное — потому что раньше терять было нечего.       Она потянулась к нему, и на этот раз инициатива была её. Она поцеловала его в лоб — туда, где светлые волосы образовывали мягкий завиток, который никогда не ложился правильно, сколько бы он ни приглаживал его заклинаниями. Поцеловала в переносицу. В кончик носа. В левую щеку, потом в правую, потом снова в губы, но легко, почти целомудренно.       — Тогда давай спать, — сказала она, отстраняясь. — Потому что завтра приедет Живоглот, и тебе понадобятся все твои силы.       — Ты говоришь о нём так, будто это хищник пятого уровня опасности.       — Полу-книзлы умны. И мстительны. Если ты ему не понравишься, он может нагадить тебе в туфли. И поверь мне, он выберет самые дорогие, потому что он чувствует такие вещи.       Драко издал звук, который при иных обстоятельствах можно было бы назвать смешком, и потянулся к лампе.       — Свет погасить?       — Погаси.       Щелчок выключателя был тихим, почти интимным — как последняя нота в долгой мелодии. Комната погрузилась в темноту, но не кромешную, а ту, что мягко рассеивается светом уличных фонарей, просачивающимся сквозь неплотно задёрнутую штору. Всё ту же штору, что неделю назад висела под углом в сорок пять градусов, а теперь висела ровно, всем своим кремовым полотном подтверждая: они справятся. С любыми карнизами. С любыми вызовами.       В темноте их тела нашли друг друга — естественно, без слов, без неловких движений. Гермиона устроила голову у него на плече, туда, где впадина между ключицей и грудной мышцей образовывала идеальное углубление, будто созданное специально для неё. Его рука обвила её талию, притягивая ближе. Её ладонь легла ему на грудь, прямо над сердцем, и она чувствовала его ритм — спокойный, ровный, успокаивающий.       — Драко, — прошептала она в ткань его футболки.       — М-м?       — Завтра я покажу тебе, как отправлять сообщение с телефона.       — Я думал, мы договорились начать с азбуки.       — С азбуки скучно. Начнём с эмодзи.       — С чего?       — Спи. Завтра узнаешь.       Он фыркнул в темноту, но руку, лежавшую на её талии, сжал чуть крепче.