Часть 1

— Соя вернулся. Так Эндзи ему и сказал. Хакури не удивился. Он воспринял это как должное… что-то, что должно было произойти, потому что это было разумно. Соя вернулся после того, как исчез со всех радаров сразу после аукциона; все были уверены, что он мертв, ну или хотя бы не вернется больше никогда, но Хакури чувствовал — нет, он еще появится, он точно не мог просто так все бросить. Соя был не таким. Соя был очень привязчивым, он если прилипал, то уже не отставал, потому что у него не было какого-то внутреннего стержня, и все держалось скорее на образе, скорлупке. Сильный чародей? Красавец-наследник? Холодный и рассудительный? Не то, что это было неправдой. Соя и правда был таким. Но Хакури знал, что это была очень крепкая, но пустая внутри скорлупка, потому что Соя… как бы так сказать?.. Он очень полагался на других людей. Хакури порой, когда он жил в поместье, было нечего делать, и он проводил время за анализом брата. Это позволило ему прожить жизнь до предательства семьи без долгосрочных последствий, потому что он наловчился определять, когда Сою злить не стоило. Это не всегда работало, настроение брата стабильным не было, и иногда было сложно предугадать, как он поступит, но в основном Хакури удавалось уйти от очень страшных проблем. Ему ломали пальцы и выдирали ногти, но это происходило из-за неосторожности и жестокости Сои, а не потому что тот и правда хотел так поступить. Это могло прозвучать как нелепое оправдание, но Хакури не намеревался обелять своего мучителя; просто если бы Соя захотел его убить, по-настоящему, то он бы сделал это. Но когда он созрел, то Хакури уже не был слабаком, которого бы он сумел прикончить, что иронично, силами самого Сои. В итоге все закончилось тем, что Хакури вышел победителем… Но про наблюдение… Соя легко подстраивался под чужой желаемый образ, в основном, конечно, причиной был отец. У него не было собственных желаний или какой-то цели, он просто слепо следовал приказам, даже если самого Сою это раздражало. Хакури знал, что брат не особо желал становиться следующим главой семьи, хотя многие понимали, что, несмотря на психозы, он подходил на эту роль отлично; Соя, несмотря на нежелание, не отказался от поста, просто принял его и продолжил обучение у отца. Подстраивался под мнения клиентов, если те просили защиты, и отец ее предоставлял; под мнение отца невесты, которую подобрали ему… Только перед Хакури он открывался, и иногда Хакури казалось, что в Сое накапливались настоящие эмоции, и при встрече с братом их прорывало, словно плотину, отчего его настроение и напоминало бешено вращающийся маятник. Но порой Сою было легко ублажать, надо было лишь делать так, как хотел он. Хакури видел в этом сублимацию. Это Соя всегда делал, как хотели другие, потому хотел подчинения. Потому он одновременно удивился и не удивился, что Соя сбежал из семьи, как только аукцион пал. И совершенно не был поражен тем, что он все же вернулся, потому что для человека, подобного брату, свободная жизнь была в тягость. Ему наверняка хотелось вдохнуть полной грудью вдали от давления семьи, но никто из них не представлял, каково это — жить самостоятельно. Наверное, если бы не доброта Сибы-сана, то Эндзи бы тоже потерялся, но Сиба иногда навещал ему и давал советы, и вместе с ним и секретарями отца, лояльными клану Сазанами, кое-как они выстроили стабильное существование семьи дальше. Хакури не особо интересовался. Ему был противен клан, но он не испытывал ненависть к детям, оставшимся тут, и иногда ездил сюда с Сибой просто для того, чтобы повидаться с детьми. Эндзи и Тамаки никогда особо не вредили ему, скорее просто игнорировали, потому он не желал им зла, тем более Эндзи старался ради семьи в память о Тэнри. Иногда Эндзи говорил с ним… Это напоминало попытку загладить вину за предыдущее равнодушие. Хакури это злило, но он напоминал себе, что не стоило портить отношения с остатками клана. Не из-за страха, но ради детей и, иронично ли, возможной выгоды. Те могли научить его каким-нибудь техникам применения семейного чародейства. Потому Эндзи сказал ему о Сое. Потому что между ними теперь установилась хрупкая связь, доверие… И Эндзи знал, что Соя был очень болезненной темой для Хакури. Когда он произнес это, они стояли в кабинете; Сиба вышел на веранду покурить, но Хакури подумал, что, наверное, он уже знал про старшего брата, просто решил доверить признание Эндзи. Как один из множества уроков о доверии. Он сглотнул. Затем посмотрел на ровный ряд книг позади Эндзи, те, что когда-то установил отец. Иногда он гадал, читал ли он их взаправду или просто установил, как декор. Затем… Взгляд его скользнул по столу и бумагам, и он уставился Эндзи в глаза. — Полагаю, мне стоит тебя поздравить. На одну головную боль меньше. — Скорее больше, — невесело отозвался он. — Неужели он доставляет столько проблем? — Он? Нет. Но… И Эндзи рассказал про то, как Соя вернулся. Он сделал акцент на этом слове — как. Никогда в жизни Хакури не ощущал жалость к своим обидчикам и не ощутит ее сейчас. Семья подарила ему незабываемые несколько лет кошмаров и сломанного доверия, оставила множество шрамов. Порой Хакури вздрагивал даже от малейших прикосновений к себе, потому что Соя был настойчив в своих проявлениях любви, всегда хватал его за руки. Он не испытывал жалости к Эндзи, Тамаки и остальным взрослым, которые игнорировали его проблемы; он не собирался жалеть Сою. И услышанное не заставило его сердце дрогнуть или ощутить малейший укол жалости, но ему действительно стало неприятно. Это было липкое ощущение страха, отвращения и вместе с тем понимания, почему это происходило. Эндзи сказал ему: — Я думаю, он пытался достичь твоего уровня. Два чародейства. Что активировало их в Хакури? Насилие. Что предпринял Соя? Насилие. Как раздавал, так и получал, и так — несколько месяцев, бесконечный забег со смертью. Но не в насилии же дело было на самом деле, в генной аномалии, но разве Соя был готов в это поверить? Если он думал что-то, то считал так до конца, невзирая ни на что. Так было с побегом Хакури. Соя до самого конца был уверен, что брат ни за что его не предаст. Глупость, право слово. Глупость и разозлила Хакури. Наверное, глубоко в душе он ожидал от Сои чего-то большего. Чего-то разумней. Почему? Может, он просто не мог избавиться от их связи. Как было с отцом, так вышло и с братом. Но с Соей было проще порвать все связующие нити. Соя… совершил слишком много ошибок. Сою не за что было жалеть. — И как? Удалось? — надменно поинтересовался Хакури, и Эндзи поджал губы. Где-то на веранде закашлялся от сигаретного дыма Сиба. — Не говори ерунды. — Удивительно, что он приполз назад, как собака, — несмотря на ожидание того, что это случится, Хакури ждал, что Соя вернется более торжественно, ну или хотя бы не настолько жалко. — Он не из тех, кто любит показывать свое настоящее нутро. — Полагаю, у него не было выбора, — Эндзи помолчал. — Я сказал это тебе, чтобы ты был осторожнее. Не испугался, случайно наткнувшись. Но я не думаю, что это произойдет. Соя был плох — это мало сказано. Но не настолько, чтобы это было фатально. Наверное, когда-нибудь он вернется в форму… Но Хакури это интересовало мало. Он просто кивнул, благодаря Эндзи за честность, а потом в комнату вернулся Сиба и предложил немного поработать. Время текло быстро, но не так, как хотелось бы, но, когда день завершился, Хакури ощутил себя даже разбитым. Он знал причину этого — Соя, воплощение его ужасов. Ему бы хотелось, чтобы Соя оставался далеким недостижимым кошмаром, может, умершим где-то в канаве, но Соя вернулся… Пусть и в семью, но… С другой стороны, теперь не надо было бояться, что он внезапно появится. Эндзи точно не допустит, чтобы брат снова бросился в свой самоубийственный кровавый поход в поисках недостижимого. Несколько раз ни с Сибой возвращались в поместье, но Хакури не видел брата. Он смотрел по сторонам, пытаясь найти его, ощутить присутствие… Наверное, ему хотелось понять, ощутит ли он страх даже сейчас, когда был сильнее. Но Сои все не было. Может, и хорошо. Но Хакури хотелось увидеть, чтобы убедиться. Подтвердить самому себе, что теперь это он был выше брата, стоял где-то на пике пока тот потратил время и силы на недостижимое. Злорадство ли… Возможно. Хакури не ощущал угрызений совести. Но, конечно же, встреча все же случилась. Случайно. Никто никого намеренно не искал. Сиба с Эндзи были заняты обсуждениями, и Хакури шатался по поместью, не зная, куда себя деть. Он шел мимо внутреннего сада, бредя вперед без особого направления, когда услышал шорох травы рядом, а опустив голову, увидел небольшой тканевый мячик — тэмари; когда он присмотрелся, то его передернуло, потому что он узнал этот узор — цветная темная ткань с красными и золотыми цветами. Этот мяч в детстве принадлежал ему и Тэнри, а до этого — Сое. Кажется, его сшила мать, когда еще не возненавидела своих детей окончательно. Он уставился на мяч, а потом — вперед, откуда он прикатился. Во дворе стояли беседки, иногда отец проводил встречи на улицах, но эта была не такая — просто старые качели под крышей. Их чаще всего использовали наложницы отца, когда следили за маленькими детьми, гулявшими во дворе, но сейчас на качелях сидел лишь один человек. Издалека Хакури не узнал его, но потом присмотрелся, и внутри него все похолодело, потому что там сидел Соя. Брат не смотрел в его сторону. Казалось, он витал в собственных мыслях, смотря куда-то вперед, неопределенно. В последний раз они виделись в ноябре; теперь же стояло лето, и спустя столько времени он изменился… Несильно, но достаточно, чтобы Хакури не сразу его узнал. Наверное, самым заметным отличием были волосы. Соя всегда стригся коротко, но сейчас они доходили ему до плеч, закрывали лицо. Хакури узнал его лишь по силуэту, по предчувствию… Он слишком хорошо знал Сою, чтобы такое забыть. Одет он был в серую юкату, похожую на ту, что носила Тамаки. Наверное, она им занималась, пока Эндзи был занят с остальными вопросами. Некоторое время Хакури смотрел на него, а потом опустил взгляд на мяч. Он стиснул кулак… но затем наклонился и схватил его, а потом сделал шаг. Главное — не бояться. Сверху начал накрапывать дождь. Небо посерело. Когда Хакури остановился рядом, Соя поднял на него взгляд. Но ничего не последовало. Ни гнева, ни страха, ни катарсиса. Хакури не ощутил ничего, словно человек перед ним был каким-то незнакомцем. Он и сам поразился своему равнодушию. Неужели жизнь рядом с Тихиро настолько помогла ему преодолеть свои страхи, что теперь он не боялся старшего брата? Соя смотрел на него неотрывно, но это был не бешеный взгляд дикого зверя, в котором ощущалась угроза. Он просто смотрел на него, и Хакури протянул ему мячик назад. Раньше пальцы Сои, когда сжимались в кулак, несли боль. Теперь же… Костлявые… Даже Хакури такие сломал бы. Интерес брата потух мгновенно, как только он получил мячик назад. Когда громыхнул гром, Хакури поднял голову к чернеющему небу, а потом снова опустил взгляд на Сою. Возможно, он ждал какого-то катарсиса? Что-то, что дало бы ему понять, что он вышел окончательным победителем из этой схватки. Но ничего не происходило. Чувства наслаждения не было. Даже разочарования. Он просто смотрел на брата… а тот вертел мячик в руках, будто пытаясь разломить его, как скорлупку. Но там внутри ничего не было, это был такой же обман, как и надуманный образ Сазанами Сои, которого Хакури знал все годы до этого. Соя продолжал вертеть мячик. Хакури обернулся назад. Бежать назад под дождем ему не хотелось, хоть расстояние было и близким. Но такие дожди имели тенденцию быстро заканчиваться. — Зачем ты тут? Услышав безжизненный голос брата, Хакури резко обернулся. Соя не смотрел на него, продолжая сжимать мяч, но он уже не вертел им; тот покоился у него на коленях, прижатый ладонью. Только сейчас Хакури увидел крупные вены, выступавшие на тыльной стороне ладони. От этого зрелища ему стало неприятно, противно даже. — Я просто увидел, что мяч укатился. — Ты врешь. Если Соя был уверен в чем-то, его было не переубедить. Но теперь Хакури был сильнее, и… Да, ведь, на самом деле, он врал. Он криво усмехнулся, пока Соя продолжал сжимать мячик, слишком маленький для его больших рук. Это было деталью из детства, сейчас тэмари смотрелся нелепо. — Может, и вру. Захотелось посмотреть на тебя, убогого, после твоего возвращения. — Ясно, — Соя издал короткий смешок. — Я так и думал. Он больше не стал говорить, вернулся к своему мячику, и Хакури ощутил, как на его лице невольно вырос оскал, от раздражения или других потаенных чувств. Ему ясно. Ясно ему! Этому ублюдку! Который… он стиснул кулак, желая схватить Сою за грудки и швырнуть его на землю, но он сдержался. Он был лучше брата, он был милосерден. Соя все равно остался далеко позади, сам себе навредил, пытаясь угнаться за невозможным, а Хакури же… Дождь лишь усилился, и он раздраженно цокнул про себя. Не следовало уходить из дома ради этого дурацкого мячика. Он взглянул на веранду, столь далекую и близкую одновременно, отделенную от него стеной дождя, а потом развернулся к Сое. Брата вообще не интересовало его присутствие; он продолжал сжимать мячик, словно найдя в этом странное успокоение. Это было неправильное зрелище… Соя таким никогда не был. Он всегда либо был фальшиво спокоен, либо пребывал в одном из своих приступов. Не что-то между. Говорили, что порой некоторые люди понимали лишь собственный язык. Может, Сое так крепко досталось, что он вдруг понял все. Но Хакури очень сильно сомневался. Соя был не из тех людей, что легко понимали свои ошибки. — Я помню, — вдруг услышал он голос сбоку, — как мать сшила этот мячик. Это было сразу после войны. В безопасном доме оставались остатки старых кимоно, уже ни на что не годных, и она сделала этот тэмари… Потом служанки его спешно доделывали, потому что мать была не такой хорошей швеей. Не знаю, зачем она его смастерила. Может, тогда она еще пыталась быть хорошей матерью. Не ненавидеть хотя бы своих детей. Хакури ничего ему не ответил, просто смотря, как Соя поднял мяч к лицу. Только в это мгновение в его глазах потухший взгляд вдруг приобрел искру, загорелся, и на истощенном лице это выглядело пугающе, словно возвращение привычного брата. Но вместо очередной жестокости он просто обхватил мячик двумя руками и прижал к лицу, баюкая, и это зрелище стало еще противней, словно Хакури увидел что-то, чего не должен был. Ему не хотелось видеть Сою человечным. Соя навсегда остался монстром в его душе. Что бы не случилось. Дождь никак не прекращался, и Хакури опустился на качели с противоположной стороны. — Потом этот мяч перешел к вам с Тэнри. Ты, наверное, не помнишь, но Тэнри один раз его порвал… Мы тогда сильно поругались. — Правда? — Хакури не сдержал удивления, и Соя медленно кивнул. — Это было уже после смерти матери. Ах, мама. Хакури мало ее помнил; скорее даже не помнил вообще, она была похожа на далекое воспоминание, теперь ему недоступное. Помнил ее руки, помнил ее интонации, но не голос, но не лицо. Эти вещи остались зарыты глубоко в его памяти, так, что уже не достать. Хакури и Тэнри мало с ней общались, только в глубоком детстве, потому ее смерть их не тронула. Но Хакури знал, что Соя провел с ней больше времени; знал и то, что в конце жизни, когда мать отчаялась из-за болезни, она швырнула в него горшком. Маленький шрам на виске, скрытый косичками, был одним из секретов, которые Хакури знал о Сое — о его слабостях — но которые не мог использовать против него. Вообще никак. Если бы Хакури, когда еще был слаб, напомнил бы Сое о матери… возможно, тот бы сорвался. Это была одна из маленьких деталей, которые он унаследовал от нее. Но если мать свихнулась от отчаяния, то Соя… Хотя, может, у него тоже была своя форма отчаяния, просто он демонстрировал ее иначе, и страдал от нее больше всех именно Хакури. Хакури никогда особо не интересовался этим мячом, хотя хорошо его помнил. В основном с ним играл Тэнри. Неудивительно, что эта история обошла его стороной. Глупость… Какая глупость. Подраться из-за мячика. Но ему легко представилось, как Соя и Тэнри дерутся. Они друг друга терпеть не могли, об этом знал даже он. Интересно, началось ли это все из-за мячика? Зная нрав Тэнри, он вполне мог обидеться на это и запомнить до конца своей жизни. Боже, вдруг осознал Хакури, это такой короткий срок. Всего восемь лет это заняло. Жизнь младшего брата оборвалась так внезапно. Так… гадко. Соя не любил Тэнри, интересно, все ли равно ему даже на гибель брата? — Теперь и Тэнри нет, — сухо заметил он, и Соя рассеянно пожал плечами. — Все уходят… Порой причина жестокости — это одиночество. Глупость… Нет, правда, какая же все это глупость… Надо было выбежать под дождь и не слушать этой чуши. Мельком он снова взглянул на брата; Соя продолжал сжимать мячик, но смотрел куда-то вперед, без особого направления. Казалось, у него на ум закралась какая-то мысль, но он никак не мог ее озвучить, будто она уходила, ускользала сквозь пальцы, подобно воде. Когда его руки дрогнули, мячик выпал из пальцев; он покатился вперед, в траву, прямо под дождь, и вдвоем они уставились на него. Хакури быстро взглянул на брата. Идти за мячом под ливень он не собирался, но Соя и не смотрел на него; взгляд его блуждал вдали, а мысли — глубоко в его подсознании. Несколько минут они просто сидели молча, пока дождь барабанил по крыше, но потом Соя резко встал. Когда он поднялся, то Хакури невольно вздрогнул, потому что высокий рост брата напомнил ему о всех тех временах, когда тот нависал над ним, когда хватал за руку и тащил за собой, когда заносил кулак… Но брат пошел вперед. За мячиком. Он подволакивал одну ногу, и Хакури невольно вспомнил рассказ Эндзи. Про то, как Соя вернулся домой. Но он не пошевелился. Не поспешил на помощь. Просто распахнул глаза, наблюдая. Рядом с мячиком у старшего брата кончились силы, и он просто упал на колени, схватил тэмари и сжал в руках, будто пряча от дождя. Не обращая внимания на мокрую грязную траву, на ливень, просто сжимал этот дурацкий мяч… И Хакури так разозлился! Неожиданно для себя ему стало так противно. Почему, почему, почему?! Неужели у него и правда мозги прочистились от того, что он пострадал?! Почему Соя не мог стать нормальным — хотя бы таким — раньше?! Хакури редко получал то, что хотел. Но ему повезло. Тихиро был готов сорвать ради него с неба все звезды, потому что они были друзьями. Но он не поднялся с места. У жалости были границы. Свои Соя испытал на полную и уничтожил, когда не проявил такую же к Хакури. Он просто сидел на месте и смотрел на то, как брат продолжал стискивать в руках этот несчастный мячик, потому что это была последняя вещь, напоминавшая о времени, когда все было хорошо. Когда Тэнри был жив, когда они втроем дружили, когда мама не заболела. Больше у Сои ничего не было. Иногда так получалось, что дурацкий старый тэмари — это все, что у тебя оставалось. Великое ничего. Как говорили бритые монахи — Му. Когда он поднялся, Хакури не пошевелился. Лишь легонько оттолкнулся ногой, отчего качели двинулись, когда Соя вернулся. Он все еще сжимал этот несчастный мяч, не обращая внимания, что с него текла вода, что одежда насквозь ею пропиталась. Мокрый он выглядел жалко. — Раньше я всегда тебе завидовал. Хакури ничего не ответил. — Тебе и Тэнри. Отец любил вас больше, чем меня. Да и вам не пришлось наблюдать, как медленно угасала мама. Ей совсем плохо было. Она была так рассержена. Почти не ела. Она прогоняла меня… но один раз мне удалось пробраться к ней… Это было ночью, кажется. Она все равно на меня наорала, но я не уходил. Просто сел рядом, она хотела ударить меня, но так и не смогла. Далеко сверкнула молния, и по небу пронесся гром. — Иногда я думаю… что было бы, если бы я тоже так остановился… Но теперь это все бесполезно, — он невесело рассмеялся. — Если бы я не был жесток к тебе, то ты бы не раскрыл свой талант. Но тогда бы отец выиграл бой с Рокухирой. В итоге то, что я делал, привело к падению семьи. Я так и не смог достичь тебя… Ты вечно где-то там, впереди… Что в способностях, что умом… Способный отсечь все лишнее, способный выдержать все. А я, как ты и сказал, жалко приполз обратно, потому что так и не сумел найти себе новый смысл жизни. Он пытается перед тобой извиниться, сказал сам себе Хакури. Скорее всего Соя и сам не понимает, что делает. У него ничего не осталось, кроме слов, и он впервые использует их так, как никогда до этого — не чтобы оскорбить или раскусить хитроумный план противника, но чтобы донести нечто мирное, за чем не последует жестокость. Хакури был зол… Да, он очень был зол, пожалуй, но он решил, что не будет поступать подобно Сое и просто слушал. Поощрять шаги на пути искупления было хорошо. Он не собирался прощать Сою, но поддержать его в том, чтобы наконец пойти правильным путем… Да, на это он был способен. Мог даже закрыть глаза на прошлые обиды на мгновение. В этом смысле Соя был прав. Хакури превосходил его. И мог пренебречь личными эмоциями. Соя продолжил вертеть мячик в руках, а потом положил его на лавку. Он склонился, низко, волосы застилали его лицо. Хакури не видел его глаз, но он легко мог вообразить лицо брата, апатичное, как и обычно, но в этот раз с растерянным выражением. — Все так добры… Эндзи мог оставить меня главой семьи и уйти, скинуть всю работу на меня. Но он позволил мне вернуться, остаться, даже не принимать роль патриарха. Раньше тут так не было. — Эндзи ведет семью по новому курсу, — уклончиво заметил Хакури, — Если бы я так мог… Нет. Если бы я знал, с чего начать… Это поправка — короткая оговорка — дала понять Хакури все, что нужно. Оставь Соя все как есть, скажи, мол, если бы я мог, это было бы знаком, что он не хотел меняться. Но он метался. Хакури было неприятно это признавать, но брат все же пытался перестать быть человеком, которым был, который снился ему в кошмарах. Помни про поощрения… Нельзя действовать только методом кнута. Потому он опустил взгляд на мячик, а потом взял его в руку. Соя пронаблюдал за ним без слишком заметного интереса. — Для начала, — произнес Хакури и встал на ноги, а потом замахнулся. Когда он швырнул тэмари в пруд, глаза у Сои распахнулись в ужасе, — тебе нужно перестать слишком цепляться за прошлое. Надо смотреть в будущее. А дальше пойдет уже легче. Ты ведь, в конце концов, не один. У тебя есть Эндзи и Тамаки. Но не я, не сказал Хакури, потому что он был частью прошлого, которое Сое стоило забыть; как и самому Хакури стоило забыть уже старшего брата. Они взглянули друг на друга, и это молчание висело минуту, не меньше, пока по крыше барабанил дождь. Невероятно долго и вместе с нем невероятно коротко. Вечность, которую можно было пропустить, ненадолго отвлекшись. Но одного у Сои не отнять — он не дурак. И намек понял сразу. — Думаешь, у меня получится? Не спрашивая о том, почему Хакури не упомянул себя. Он пожал плечами. — Почему нет? Если не попытаться, то ты никогда не узнаешь, а навечно застрянешь в одной и той же точке. Как их отец застрял в аукционе. Но дети не обязаны следовать пути родителей. И пусть в Сое Хакури видел сейчас отражение матери, которую он помнил смутно, в основном по рассказам брата, видел и отца, вцепившегося зубами в одну истину, он все же… смотрел на другого человека. Ни мать, ни отца. А Сою. На секунду во взгляде брата промелькнула неуверенность, но потом он сказал столь странное, но столь правильное: — Спасибо, Хакури. Не сказав, за что. Хакури же просто одарил его усмешкой, принимая это нелепое извинение.