Часть 1

      Вдруг стало слишком тихо: многоголосый шум медленно угас, сдаваясь под напором неестественного гула, волнами накатывающего откуда-то издалека. Зрение подводило, никак не помогая разглядеть окружающую обстановку — различались лишь едва видимые, мутные тени и вспышки, неясные силуэты и обрывки хаотично мелькающих в памяти эпизодов, вроде бы знакомые, но какие-то чужие, давящие на и так порядком израненную психику, заставляющие его все сильнее сжиматься в попытках спрятаться, исчезнуть. Спрятаться? Его охватила ледяная дрожь, становившаяся всё более ощутимой, пока приходило понимание — он не помнил. Спрятаться от чего?       Что произошло?       Где я?       КТО Я?       Он пытался сосредоточиться, сбросить это странное оцепенение и прилипчивое марево окружающего тумана, но не получалось. Мысли путались, не оставляя возможности найти ответ хотя бы на один из вопросов. Отвратительное бессилие, так ненавидимое им чувство, которого он всегда избегал, придумывая эффектные выходы из самых отчаянных ситуаций, выжигало кровь, заполняя собой всё тело… тело ли?       Сердце, или что там от него осталось, замерло. Что-то было не так. Ещё одна вспышка, ударившая прямо по глазам, ослепила, заставляя зажмуриться и глухо зарычать. Звук вышел неестественным, диким, идущим как будто извне, прорывающимся сквозь удушающую пелену навязчивого шума, складывающегося из сотен тихих голосов, неизвестно кому принадлежащих. Эта вспышка была другой, цветной, так похоже на…       Блять, НЕТ.       Ярость. Боль. Страх?       Перед глазами пронёсся ярко-зелёный луч его же собственного заклинания, пару мгновений назад влетевший ему прямо в грудь. Или прошла уже вечность?       Яркое воспоминание отрезвило. Он прикрыл глаза, делая глубокий, ровный вдох, и снова распахнул их, вглядываясь в тусклую серую пустоту, вязкую, захватывающую его со всех сторон в свои негостеприимные объятия. Том, вспомнив наконец своё имя, прислушивался к ощущениям. Он пытался усмирить в охуении быстро бьющееся сердце, лишь ускорившее ритм после того, как пришло озарение — он больше не похож на искорежённого проклятием монстра, он снова выглядит как человек. Только вот в груди почему-то засела неестественно осязаемая паника, а тело наполнила непонятная лёгкость, невесомость… Неужели действительно смерть? Нет, этого не может быть. Он же предусмотрел всё, чтобы этого не случилось, ведь так?       Пустота вокруг него слегка зазвенела, обрывая такие тяжелые мысли, которые никак не хотелось принимать за реальность. Том вздрогнул: бесцветное марево перед ним начало сгущаться, принимая едва знакомый силуэт. Он сморгнул, пытаясь сбросить наваждение, а когда открыл глаза, увидел перед собой женщину, которую язык не повернулся бы назвать обычной. Высокая, мертвенно-бледная, одним взглядом проницательных тёмных глаз, в которых светилась властность и сила, вызывающая уважение и восхищение даже у него, мага, который никогда в жизни никому не позволял оказаться выше себя. С её появлением атмосфера стала ещё более холодной и давящей, пробирающей до самых внутренностей и заставляющей замереть в осознании: перед тобой не просто волшебница, а нечто потусторонее, существо, мощь которого выходит за пределы понимания обычного человека. Но Том никогда не был обычным, а потому подсознательно чувствовал её запредельную силу и понимал, что полностью открыт перед ней: сомнений не оставляли вмиг рухнувшие ментальные блоки, так надежно хранившие его раскрошённый болью разум ранее. Противиться мягким щупальцам, которые мягко касались его сознания, но не пытались навредить, было глупо. Он лишь поднял взгляд, демонстрируя готовность внимать её воле. Не сдался, нет, но не видел сейчас иного выхода, кроме как передать инициативу ей, а потому смиренно ждал. Он был предельно сосредоточен и напряжён, но, с каждой секундой всё более яркие, пронизывающие душу уколы узнавания сбивали с толку, заставляя моргать в недоумении: они точно встречались раньше, но он этого не помнил.       — Не узнаёшь меня, Том? — таинственная женщина, чей силуэт мягко отливал холодным серым цветом, разгоняя мрачный туман, смотрела немного свысока, но как-то… слишком тепло. Так смотрят на близкого человека, свернувшего на опасный путь: с любовью и сожалением, радостью и горечью, принятием и надеждой.       Он прищурился. В его жизни не было событий, которые хотя бы отдалённо напоминали этот миг, значит, знать её он определено не мог. Но какая-то мысль царапала перегруженный сомнениями и тревогой мозг, не позволяя ответить однозначное «Нет».       Женщина, заметив его растерянность, улыбнулась краешком губ и едва заметно повела рукой. Том сжал зубы, сопротивляясь боли, в то же мгновение опалившей голову, раскалывающей его мозг на мириады жалких обломков. Казалось, он терялся в ней, уплывал, растворяясь в бесконечности, но мир вокруг оставался прежним, не желая так быстро меркнуть. Он сделал рваный вдох, отказываясь покоряться медленно убивающей его боли, как вдруг она начала отступать, медленно возвращая ему веру в собственную несокрушимость. Том посмотрел в глаза напротив и понял, что в его памяти появились новые эпизоды, уже пережитые им, но куда-то изчезнувшие на долгие годы. Теперь он знал, кто эта женщина, стоявшая перед ним в терпеливом ожидании. ***       —…зачем ты в это влез, неразумный ребёнок? — тогда, в далеком 1981 году, она была другой: надменной, разъярённой столь грубым вмешательством в те события, которыми имеет право управлять лишь она. — Зачем сотворил такое со своей душой?       — Я хотел жить, — упрямо процедил он, стискивая ладони в кулаки, но оставляя без реакции столь снисходительное обращение. Даже своим воспалённым безумной агрессией мозгом он понимал, что для неё он действительно лишь очередной ребенок, правда, слишком амбициозный и самонадеянный, возомнивший, что сможет её переиграть.       — Жить, — она цокнула языком, с кривой усмешкой пронизывая его взглядом. — Ну живи, Том. Живи.       Реальность рассеялась, повинуясь её короткому жесту, а он осознал себя парящим посреди абсолютно незнакомого леса, лишённым тела и понимания, как ему, собственно, предстоит дальше жить… ***       Смешливо изгибая губы, считывая все его эмоции и мысли, перед ним стояла Хель. Богиня смерти, повелительница мира мёртвых и хозяйка этих мест.       Имеющая множество обличий, к нему она уже второй раз являлась в этом, наиболее близком к привычному человеку. Почему? Том мог лишь догадываться. Ему казалось, что она таким образом выражает ему свою благосклонность, не до конца понимая, правда, чем он её заслужил. Он слегка встряхнул головой, заставляя себя сосредоточиться на главном. Молчать и дальше было уже неприлично, он и так затянул с ответом.       — Приветствую, прекрасная Леди, — он учтиво поклонился и бросил на нее слегка настороженный взгляд. — Значит, всё-таки, смерть?       — Ох, Том, — она легко рассмеялась. Её смех был на удивление живым, слишком живым для этого места, — тебе ли не знать, насколько это понятие относительно. Не надоело здесь стоять? — нарочито участливо уточнила она, окидывая его цепким взглядом.       Он оторопел.       — А разве мы можем… — он никак не мог подобрать верное слово, — расположиться в другом месте?       — Именно, дорогой. Мы сейчас можем вообще всё, — её глаза больше не отражали эмоций, но мысли Хель были наполненны сожалением и какой-то материнской болью: что же он пережил, что ещё он сотворил с собой, что так робеет перед ней, что не позволяет остаткам своей души, несмотря на все его эксперименты, поразительно ярким и жаждущим жить, отправиться в новый мир, продолжая цикличный путь перерождений, заложенный для него самой судьбой. Придётся брать ситуацию в свои руки.       Она подошла к нему и положила руку на плечо, заглядывая прямо в глаза. Хель не произнесла ни слова, но в голове Тома раздался мягкий шепот: «Где тебе нужно быть сейчас?». Сами собой закрылись глаза, а под веками замелькали такие знакомые пейзажи, заставляя сердце сжиматься от нахлынувших воспоминаний и давящей боли, вызванной ощущением безнадежной утраты.       В один миг картинки перед глазами померкли, а Том очнулся, дезориентированный странными вывертами сознания. Он осмотрелся и вздрогнул, неосознанно делая шаг назад: пейзаж изменился, его больше не окружал дикий живой туман, нет, но он был… в Хогвартсе? Вернее, рядом с ним, прямо посреди моста, ведущего к одной из башен школы — такого несуразного и ненадёжного, но вместе с тем притягательного. Много лет назад он мог оставаться здесь часами, раздумывая над своей жизнью и строя масштабные планы на будущее.       — Почему мы здесь, Хель? — он любил это место, но не мог найти ни одной причины, почему они оказались на этом мосту сейчас.       — Это тебя надо спрашивать, — она насмешливо улыбнулась, опираясь руками на перила моста. — Тебя что-то не отпускает, Том, и я не могу ни окончательно забрать тебя из этого мира, ни отправить в дальнейший путь. Но и оставлять тебя на веки блуждать по Нифльхейму считаю абсолютно непозволительным. Вот и пришлось тебя навестить. Что тебя держит здесь, Том?       Она резко обернулась, снова впиваясь взглядом в его глаза — сейчас они были синими, как в юности, и абсолютно растерянными. Том чувствовал, что действительно не хочет покидать мир, не хочет до предательской дрожи, до желания выть и раздирать кожу изломанными ногтями, чтобы хотя бы через боль убедиться, что он жив. Не хочет, но и не может внятно объяснить, почему. Он медленно отвёл взгляд от величественной фигуры Хель и попытался собраться с мыслями, бесконтрольно осматривая бескрайние виды, так греющие остатки его израненной души. Хотелось курить.       В этот же миг пространство озарила мягкая вспышка, а на перилах появилась пачка сигарет. Том лишь слегка приподнял брови, усмехаясь — похоже, Хель выражалась абсолютно буквально, и сейчас он может себе позволить действительно всё.       Он медленно подошёл к краю моста и аккуратно взял в руки чуть измятую пачку. Горло сдавило в приступе острого укола тоски — это были сигареты Долохова, даже пачка была открыта точно так же, явно небрежно, слегка разорванная на сгибе от резкого движения хозяина, никогда не обращавшего внимания на такие мелочи. Том вытащил сигарету, стараясь, чтобы руки дрожали не так сильно, и подкурил, вызывая маленький огонёк лёгким щелчком пальцев. Первая затяжка отдалась приятной щекоткой в горле и лёгких, а сознание наконец позволило хоть немного упорядочить хаотично летающие мысли. Том опёрся на перила, повторяя позу Хель, и задумался.       Разве было что-то, кроме давнего страха смерти и желания жить вечно, что действительно его держало, не позволяя уйти в другой мир? Том неспешно стряхивал пепел, перебирая в мыслях важные события своей жизни. Может быть, какая-то незавершённая идея или цель? Или же невыполненные обещания, коих накопилось немало? Он терялся, ни одна из причин не казалась достаточно важной, чтобы быть той самой, единственной. Так ради чего же он так изощрённо издевался над собственной душой, переходя грань допустимого, ради чего возвращался, что порождало единственный, но невъебенно сильный страх?       Его что-то смутило в формулировке этих вопросов. Он повторил их ещё раз, уже не мысленно, срываясь на тихий шепот, и замер, так и не сделав последнюю затяжку. Не «ради чего», а… Тлеющая сигарета опалила пальцы, и он сдавленно выругался, рваным движением развеивая её в воздухе. Том опустил голову, зарываясь пальцами в волосы. Тишина давила, она была слишком нетипичной для этих мест — ему невыносимо не хватало вечного гула детских голосов, выкриков, шума сотен ног, который так раздражал его во время учёбы и за который теперь он отдал бы многое, если не всё. Ему не хватало их.       Кто бы мог подумать, что Том Риддл, всегда отрицавший какие-либо привязанности, редко проявляющий эмоции, холодный и циничный, после смерти наиболее сильно будеть жалеть о невозможности снова увидеть близких ему людей? Его, можно сказать, друзей, его Вальпургиевых рыцарей. Он вдруг осознал, что действительно умер, причём уже давно, ещё когда перестал ценить их, в одиночестве упиваясь своим иллюзорным могуществом. Ведь и правда, его амбициозные планы изначально были направлены не совсем на то, чтобы взять ситуацию в стране в свои руки, а скорее, на счастливую жизнь — для себя и для них. Но с годами эта цель забылась, погребённая под новыми, выстроенными его нездоровой психикой без каких-либо значимых мотивов. А они продолжали быть рядом, принимая все его безумства, оправдывая, но с каждым годом лишь яснее понимая: их Тома уже нет.       Том глухо зарычал — память словно издевалась над ним, в точности воспроизводя такие знакомые, родные лица, заставляя его до боли закусывать губы в попытках сдержать рвущиеся всхлипы позорной истерики, разгоравшейся все сильнее от пронзившей тело волны понимания, что он их больше не увидит. Они больше не с ним.       Долохов. Охуенно обаятельный, яркий, с первой же встречи навечно остающийся в памяти, умеющий заговорить кого угодно, даже Тома. Вечно создающий проблемы одним своим появлением и мастерски их решающий, всегда в центре внимания, но всегда один. Живущий на сигаретах и алкоголе, научивший курить и материться всю их слизеринскую компанию, в тайне от всех болезненно морщившийся от недосыпа и застарелых, но таких живых душевных травм и саркастично ухмылявшийся на все его замечания. Том иногда ненавидел его, искренне желая убить, но так же отчаянно любил, раз за разом вытаскивая из опасных рейдов и спасая от его же собственных демонов, бесконечно ему доверяя и зная: Антонин всегда где-то рядом, достаточно только подумать, что он нужен — и он появится, вальяжно открывая дверь, непременно с ноги, и эффектно снимет напряжение, неважно, по каким причинам возникшее, своей бесшабашной улыбкой и, на первый взгляд, глупыми, но гениальными идеями. Обязательно появится, если не проспит.       Малфои. В глазах общества исключительно ледяные, думающие лишь о собственной выгоде и деньгах, повёрнутые на этикете, где-то в глубине своих пыщущих лоском личностей они скрывали ранимые и чувственные натуры. Не только на словах уверенные, что важнее рода не может быть ничего, они со временем научились искать баланс между указаниями кодекса и своими желаниями, что помогло им обрести ещё большую силу и открыло новые возможности. Они обладали какой-то особой интуицией, даже не чувствуя, а зная, каким способом и в какой момент получится достичь наилучшего результата в любом деле. Этот, как был уверен Том, дар магии они не стеснялись использовать, чем и заслужили славу тех, кто всегда добивается своего. Ведь и правда, они даже в самые тяжёлые времена находили лазейки и оставались в выигрыше. Особенно пока был жив Абраксас.       Блэки. До скрежета в зубах разные, но одинаково темпераментные и сумасшедшие. Практически без исключения настороженно относившиеся к посторонним, но готовые идти до конца за теми, кто всё же смог заслужить их доверие. Окружённые интригами и сплетнями, берущими за душу догадками, они умели по-настоящему удивлять, в сердцах храня пылающую огнём любовь и жажду быть понятыми. Жёсткие и беспринципные мужчины, холодные и отстранённые женщины, в компании своих они становились детьми, увлечённые каждый своими слабостями. Они добивались вершин во многих областях магии, создавали невообразимые в своей уникальности артефакты, умели постоять за себя и близких. Бесспорно сильные, когда-то стоящие практически во главе магического мира, но, как и Том, не сумевшие уберечься от поглотившего все их чаяния безжалостного безумия.       Лестрейнджи. Порывистые и, на первый взгляд, абсолютно отмороженные, лишённые каких-либо представлений о морали, они всё же оставались одной из тех семей, которые рьяно поддерживали Тома в стремлении сделать их мир хотя бы немного комфортнее и справедливее. Они не были жестокими, но имели свои представления о способах достижения целей, и им прощали это лёгкое самоуправство, ведь в остальном они были незаменимы: на немыслимом уровне владели магией, по первой просьбе приходили на помощь, участвовали в изобретении необычайно сложных заклинаний и зелий, а на вечерних посиделках узким кругом близких друг другу людей превращались в искренних и чутких друзей, которые вносили в их компанию ещё больше взаимпонимания и тепла. И немного безумия, особенно если сталкивались с Долоховым.       Мальсибер, Эйвери, Кэрроу, Розье, Макнейр… Их было много: такие разные, необычные, удивительные. Всех их объединяло одно: собираясь вместе, они превращались в единую силу, которая могла выдержать что угодно, подвести любую ситуацию к нужному для них результату. Любую, кроме, как оказалось, отрешённости и безосновательной агрессии Тома — их бессменного лидера, совершившего величайшую ошибку, которая повлекла за собой постепенный крах всех их планов и надежд.       Том до побеления костяшек вцепился в перила, стараясь вспомнить, как дышать. Было до охуения больно, ведь… Это он погубил их, только он. Некоторые ещё были живы, но от былой силы и уникальности в них осталось слишком мало. Давно уже утихли вечные шутки и дружеские споры, многочасовые собрания, переходящие в откровенные пьянки, повторялись всё реже, а их совместные идеи превратились в ничем не обоснованную жестокость. И он остался один, в чём не смел винить никого, кроме себя. Один, как в далёком детстве. Но ведь память, как и чувства, была жива, и он не мог допустить даже мысли о том, чтобы перестать за них держаться. Том судорожно выдохнул, ощущая, как воздух вдруг перестал наполнять его свежестью — он опалял, выжигая внутренности, накидывая пылающую болью пелену отчаяния на сознание. Засевшее в груди безнадёжное одиночество разъедало, превращаясь в проклятье, обещавшее сопровождать его ещё не одну вечность.       Краем глаза он заметил движение — Хель подошла чуть ближе, терпеливо ожидая, пока он справится с глобальным переосмыслением своей жизни, которое вдрызг разбивало суть всех его прежних пафосных речей и поступков.       — И что теперь? — обречённо спросил Том сиплым от навечно застывшей где-то глубоко внутри него боли голосом, заторможенно поднимая голову и пряча в ладонях покрасневшие, усталые глаза, в которых только что погас последний тусклый огонёк надежды.       Хель задумчиво приподняла бровь, с сожалением и горьким пониманием разглядывая своё разбитое и потерявшееся дитя, растерявшее в её обители все свои маски, весь свой лоск и угрозу в глазах, снова ставшее человеком, и ответила с лёгким оттенком грусти в голосе:       — Отпусти их, Том. Тебе нужно двигаться дальше, — она не настаивала, но не могла не дать этому исключительно необычному волшебнику ещё один шанс на счастливую жизнь. Уж слишком силён и перспективен он был, а непостижимая гениальность его разума поражала даже её. Такому магу можно было простить глупые игры, и она готова была это сделать, разрешив его душе переродиться, но всё сильнее сомневалась, готов ли к новому витку он сам.       Дальше? Том, бесконечно уставший от этой странной встречи, засунул руки в карманы брюк, так непривычно для самого себя сутулясь и небрежно опираясь бедром на перила. Разве может быть какое-либо «дальше» с его разорванной в клочья душой?       Он понимал, что перечить желаниям Хель, которая пошла ради него против своих же принципов, не только глупо, но и чревато. Но где-то внутри него зрела чистая и нерушимая уверенность, что, разрешив померкнуть таким важным и родным воспоминаниям о них, он окончательно потеряет себя. А именно это и пугало Тома Риддла в смерти больше всего.       Он выровнялся и поправил мантию, возвращая своему облику привычную идеальность и выверенность. На лице появилась отработанная до миллиметра маска вежливой отстранённости. Том всё решил, как всегда, сам, не желая даже выслушать логичные доводы той, кому он был явно небезразличен. Но в этот раз он чувствовал, что поступает правильно — он просто не мог предать их ещё раз. И если ради этого ему придётся провести вечность, разделяя своё одиночество лишь с омерзительно однообразным туманом Нифльхейма — он готов.       Хель наблюдала за Томом, который на глазах обретал упрямую решимость, и мысленно вздыхала, понимая, что он не отступит. Ничего. Позже она попробует ещё раз. Она ведь знала, что без Тома магический мир так никогда и не придёт в расцвет — капризы судьбы, не иначе. А потому когда-нибудь ему всё же придётся вернуться и прожить новую прекрасную жизнь истинно великого мага. И зря он переживает: рядом с ним обязательно будут те самые люди, без которых сейчас он отказывается жить, которых он больше никогда не забудет. Тёмная метка не позволит им потеряться в разных временных отрезках реальности — каждое перерождение они будут вместе, это неизбежно. Но Тому она об этом не скажет. По крайней мере, сейчас.