Часть 1

— Что есть дракон, лишённый неба? — Змея, что помнит вкус полёта. Песня, играющая в ложе приглушённо, почти на грани слышимости: «Fade Into You» — Mazzy Star I want to hold the hand inside you I want to take the breath that's true I look to you and I see nothing I look to you to see the truth... --- Шанхай за окном дышит, как женщина на грани. Вдох — неон вспыхивает по венам эстакад. Выдох — баржа на Хуанпу стонет гудком, низким, утробным. Я смотрю на этот город и думаю, что он создан для таких, как мы — для тех, кто умеет ждать, кто питается ожиданием, кто превратил боль в изысканное блюдо. В моём стакане байцзю — рисовый огонь, настоянный на цветах османтуса. Я пью медленно, давая жидкости обжечь язык, нёбо, горло. Алкоголь пахнет сладким разложением, как её кожа после долгой ночи. Я знаю этот запах. Я коллекционирую его. Телефон лежит рядом — чёрный, тёплый от моего дыхания. Вечность назад я наговорил ей голосовое. Что-то про одиночество среди миллионов, про деньги, которые пахнут бумагой, а не ею, про то, как я смотрю на огни Пудуна и вижу только её зрачки. Я не помню точных слов. Слова не важны. Важен ритуал. Я отправляю — она приходит. Всегда приходит. Я не жду. Ждать — значит допускать, что она может не явиться. А она является. Как дух, как наваждение, как влажный сон, ставший явью. Дверь открывается. Звука почти нет — петли смазаны маслом, здесь всё идеально, за такие деньги иначе нельзя. Но воздух меняется. Он густеет, тяжелеет, наполняется ею. Лотос. Жасмин. Что-то мускусное, тёмное, звериное — то, что проступает сквозь любые духи, когда она возбуждена. Я узнаю этот запах из тысячи. Я мог бы найти её в полной темноте, в чужом городе, на другой планете — по тому, как меняется химия воздуха, когда она входит. Я не оборачиваюсь. Даю себе несколько ударов сердца. Слушаю, как она стоит у двери и смотрит на мой затылок. Её взгляд имеет вес. Я чувствую его кожей — он скользит по моим плечам, по позвоночнику, останавливается там, где шея переходит в спину. Она всегда смотрит туда. У неё там фетиш. — Ты снова пьёшь один, — её голос низкий, с той особой хрипотцой, которая появляется, когда она не спала или когда хочет меня. Сегодня и то, и другое. — В самом красивом месте города. Это становится неприличным, Малфой. Я поворачиваю голову. Медленно. Потому что момент перед тем, как увидеть её, — самый острый. Предвкушение — единственный наркотик, который ещё работает. Она стоит в дверях, и Шанхай за её спиной — всего лишь подсветка для её силуэта. Платье цвета запёкшейся крови — не ципао, не европейское, что-то текучее, как вода в канале Сучжоу в сезон дождей. Ткань обнимает её, как любовник, — плотно на груди, свободно на бёдрах, с разрезом, который начинается слишком высоко, чтобы быть приличным, и заканчивается слишком низко, чтобы оставлять сомнения. В разрезе — полоска бедра, бледного, как рисовое молоко. Чулок чёрный, кружевной, с узором из пионов. Я знаю этот узор. Я считал его языком бессчётное количество раз. В ушах — серьги из зелёного нефрита, длинные, почти до плеч. Они покачиваются, когда она делает шаг, и я смотрю на мочки её ушей — маленькие, нежные, без проколов для магловских украшений. Магические застёжки-змейки обвивают край. Я помню вкус этого металла — холодный, с лёгкой кислинкой. Я помню, как она вздрагивает, когда я прикусываю её ухо. Волосы собраны в низкий узел, заколотый палочкой. Моя палочка. Нефритовая, династия Мин, купленная у старика на Дунтайлу, который торгует вещами с тёмной историей. Я отправил её, не надеясь. Она носит. Это ничего не значит, говорю я себе. Это значит всё. Она проходит в комнату, и каждое её движение — как замедленная съёмка. Бедро обнажается при шаге, мелькает кружево, бледность, тень между ног. У меня пересыхает во рту. Я делаю глоток байцзю, но он не помогает. Ничто не помогает, кроме неё. Она садится напротив, закидывает ногу на ногу, и шёлк расползается, открывая колено, бедро, край чулка. Я смотрю и чувствую, как кровь отливает от мозга, устремляясь вниз, в пах. Примитивная реакция. Животная. Столько лет — а тело всё ещё реагирует так, будто видит её впервые. — Поздравляю, — говорит она, беря мой стакан. Её пальцы обхватывают стекло там, где только что были мои губы. Я смотрю на это пересечение и представляю, как её пальцы обхватывают другое. — Ты теперь император магического Шанхая. Император должен пить в компании, а не в одиночестве. Она делает глоток. Её горло движется — я вижу, как проходят байцзю. Хочу быть этим глотком. Хочу, чтобы она проглотила меня, переварила, забыла. Не может. Она не забывает. Она коллекционирует меня так же, как я её. Она ставит стакан. На ободке остаётся след её помады — тёмно-красный, почти чёрный, как венозная кровь. Я смотрю на этот отпечаток и знаю, что, когда она уйдёт, я проведу по нему языком. Попробую её через стекло. Соберу в свою коллекцию. У меня целый музей её следов. Коробка из-под чая «Лунцзин», обитая шёлком, спрятанная в сейфе моего пентхауса. Внутри — вещи, которые она «забыла». Золотая цепочка, порванная в ту ночь, когда она впервые позволила мне связать ей руки. Одинокая серьга с жемчугом — она спешила на портал и не заметила. Шёлковый платок с монограммой «H.G.». Расчёска с тремя волосками — я храню их в отдельном конверте, иногда достаю и провожу по губам. Это не любовь. Это одержимость. Это картография безумия. — Я прилетела, — говорит она, проводя пальцем по лепестку лотоса в вазе, — потому что ты снова прислал мне голос, где твой голос дрожал. Где ты говорил, что один. Что все эти деньги, эти контракты, эти небоскрёбы — ничто. Её палец скользит по розовато-белому лепестку. Лотос пахнет сладким разложением, как она после долгой ночи. Я смотрю на её палец и чувствую его на себе — на груди, на животе, входящим в нее. — Мой голос всегда дрожит, когда я говорю с тобой. Ты забираешь у меня всё. Даже способность притворяться. Она поднимает глаза. Зрачки расширены — не от света, от меня. От того, что всегда между нами, — от этой тёмной, влажной, пульсирующей связи, которая не рвётся, сколько ни тяни. Я знаю этот взгляд. Я коллекционирую её взгляды. Этот — «я хочу тебя так, что мне больно дышать». Есть ещё «ты делаешь мне хорошо, и я тебя за это ненавижу». И самый редкий — «я пришла, потому что не могла не прийти». — Ты знаешь, что я не могу перестать, — говорит она тихо. Не вопрос. Констатация. — Знаю. — Я подаюсь вперёд, и теперь наши лица близко. Её дыхание на моих губах — мятный чай, байцзю, что-то сладкое, её слюна, которую я хочу собрать языком. — Ты пыталась. Я знаю. Я чувствовал. Каждый раз, когда ты не спала ночами, я не спал тоже. Каждый раз, когда ты смотрела на мой силуэт в отчётах министерства, я смотрел на твой. Мы дышим в унисон через океан. Это не лечится. Она не спрашивает, откуда я знаю. Она знает, что я знаю. Что я слежу. Не как сталкер — как коллекционер, изучающий среду обитания редкого вида. Я знаю её расписание, её маршруты, её привычки. Я знаю, что она пьёт по утрам — чай с молоком, одна ложка сахара. Я знаю, что она носит чёрное бельё в дни, когда планирует прийти ко мне. Сегодня на ней чёрное. Я проверю через несколько минут. — Это болезнь, — шепчет она. — Да. — Я провожу костяшками пальцев по её скуле. Кожа горячая, чуть влажная. Она всегда потеет, когда нервничает. Я знаю вкус этой влаги — солёный, с лёгкой горчинкой. — Мы больны друг другом. Неизлечимо. Смертельно. И нам это нравится. Она поднимается. Медленно, как в трансе. Обходит стол. Я слышу шорох её платья — звук, от которого у меня твердеет в паху. Она останавливается передо мной, и мне приходится задрать голову. Она возвышается, как богиня, сошедшая с алтаря, чтобы покарать или благословить. С ней никогда не знаешь. Её рука ложится на мой затылок. Пальцы сжимают волосы — не больно, но властно. Она заставляет меня смотреть в глаза, и я тону в её зрачках, расширенных, чёрных, как ночное небо над Пудуном. — Ты принадлежишь мне, — говорит она. Голос низкий, вибрирующий где-то у меня в паху. — Ты можешь владеть половиной Азии. Можешь купить всё, на что падает твой взгляд. Но ты принадлежишь мне. Скажи. — Я принадлежу тебе. — Мой голос — хрип, мольба, признание. — Всегда принадлежал. С первой ночи, когда ты позволила мне прикоснуться к себе и сказала: «Только один раз, Малфой». Один раз растянулся в вечность. Её вторая рука ложится на мою грудь. Ногти царапают кожу, оставляя белые полосы, которые покраснеют позже. Я буду смотреть на них завтра в зеркале и улыбаться. Она ведёт рукой вниз — по груди, по животу, по дорожке волос. Мои мышцы сокращаются под её пальцами. Я дрожу. Не от холода — от неё. Всегда от неё. — И ты никого не хочешь, — продолжает она, и её пальцы находят пуговицу моих брюк. Расстёгивают. Медленно. Мучительно. — Только меня. Всегда меня. — Только тебя. — Я закрываю глаза, потому что её рука скользит внутрь, обхватывает меня, сжимает. Идеальное давление. Она знает. Она изучила моё тело, как картограф изучает незнакомый берег. — Всегда тебя. — Поклянись. — Клянусь. Слова пусты, как обещания богов. Но в миг произнесения они — единственная правда. Мы оба знаем, что через час она уйдёт, и я останусь смотреть на огни Пудуна и считать вдохи до следующей встречи. Она будет сидеть в своём лондонском кабинете, перебирать отчёты и делать вид, что не чувствует моего взгляда через океан. Но сейчас — сейчас мы верим. Потому что иначе зачем? Она наклоняется и целует меня. Её губы — шёлк и яд. Она кусает нижнюю губу, тянет, пока я не чувствую вкус крови. Металл и байцзю. Я рычу ей в рот, и она проглатывает этот звук. Её язык скользит по моим зубам, по нёбу, обвивает мой язык — змея, дракон, хищник. Она трахает мой рот, и я позволяю. Мои руки находят её бёдра. Шёлк скользит под пальцами — прохладный, текучий. Я сжимаю, чувствуя, как напрягаются мышцы. Она вздрагивает. Её дыхание сбивается. Я отрываюсь от её губ и веду ртом по шее — туда, где бьётся жилка. Пульс частит, как у пойманной птицы. Я прижимаюсь губами, чувствую биение её крови. Хочу вскрыть эту вену и напиться. Она тянет меня за волосы, заставляя откинуть голову. Смотрит сверху вниз. Зрачки — чёрные колодцы. Я падаю в них. Каждый раз падаю. — Ты моя тоже, — говорю я. Мой голос — рык, стон, ультиматум. — Ты можешь притворяться перед ними. Перед министерством, перед друзьями, перед всем миром. Но не передо мной. Я чувствую. Я знаю. Ты возвращаешься. Всегда возвращаешься. Потому что никто не знает твоё тело так, как я. Никто не знает, что тебе нужно молчать, когда ты близко. Что тебе нужно, чтобы тебя держали крепко, до синяков. Что ты кончаешь, только когда я шепчу тебе в ухо, какая ты... — Заткнись, — выдыхает она. Но не отрицает. Никогда не отрицает. Она расстёгивает мою рубашку — пуговицы летят на пол, ткань трещит. Её ладони на моей груди, ногти царапают шрамы. Сектумсемпра. Азкабан. Жизнь. Она знает каждый. Проводит языком по самому длинному — от ключицы до рёбер. Я дрожу. Мой член дёргается в её руке. Она чувствует и сжимает сильнее. — Блядь, — выдыхаю я. — Именно, — отвечает она и опускается на колени. Я смотрю сверху вниз. Её лицо на уровне моего паха. Губы приоткрыты, помада размазана, в глазах — голод. Она смотрит на меня, когда берёт в рот. Медленно. Дразняще. Её язык скользит по головке, обводит, играет. Я хватаюсь за край стола. Костяшки белеют. Она заглатывает глубже, и я чувствую её горло — узкое, горячее, влажное. Она двигается — вперёд-назад, вперёд-назад, — и её глаза не отпускают моих. Это пытка. Это благословение. Я хочу, чтобы это никогда не кончалось. Но она останавливается. Поднимается. Вытирает губы тыльной стороной ладони, и я вижу, как блестит её слюна в неоновом свете. — Я хочу, чтобы ты был во мне, — говорит она. — Сейчас. Я стягиваю с неё платье. Ткань падает, как сброшенная змеиная кожа. Под ним — чёрное кружево, чулки, бледность её бёдер. Я смотрю и не могу надышаться. Каждый раз как в первый. Каждый раз я думаю: вот сейчас привыкну. Не привыкаю. Я притягиваю её к себе, усаживаю на стол. Лотос вздрагивает в вазе. Она обхватывает мои бёдра ногами, прижимается, трётся. Я чувствую её жар через кружево. Влажную. Готовую. Я отодвигаю трусики в сторону — грубо, ткань врезается в кожу — и вхожу. Одним движением. До конца. Она вскрикивает. Не от боли — от облегчения. Как будто ждала этого с момента нашей последней встречи. Как будто каждую секунду без меня была репетицией, а теперь — премьера. Я двигаюсь медленно, растягивая удовольствие. Смотрю на её лицо — глаза закрыты, губы приоткрыты, на лбу испарина. Она прекрасна в своей уязвимости. Она никогда не бывает такой с другими. Только со мной. Я знаю это. Я храню это знание как самую ценную вещь в моём музее. — Открой глаза, — приказываю я. Она подчиняется. Зрачки — бездонные. Я падаю. — Скажи, — требую я, ускоряя ритм. Стол дрожит. Лотос дрожит. Шанхай дрожит за окном. — Скажи, что ты моя. Что никто не делает с тобой того, что делаю я. — Твоя, — выдыхает она. Голос срывается. — Только твоя. Никто. Никогда. — Поклянись. — Клянусь. Мы кончаем вместе — как всегда, синхронно, словно наши тела настроены на одну волну. Она сжимается вокруг меня, и это запускает мою разрядку. Я рушусь на неё, утыкаюсь лицом в изгиб шеи, вдыхаю. Лотос, жасмин, пот, сперма, она. Самый родной запах. Я хочу умереть в этом запахе. Лежим молча. Дыхание выравнивается. Песня всё ещё играет — Mazzy Star, «Fade Into You», бесконечная, как наша связь. Шанхай за окном медленно гасит огни. Близится рассвет. Я знаю, что сейчас будет. Один и тот же ритуал. Она встаёт. Я не смотрю. Слушаю: шорох шёлка, щелчок застёжки, стук каблуков. Она собирает себя заново, как головоломку. Через несколько минут передо мной снова будет неприступная Гермиона Грейнджер, а не женщина, только что содрогавшаяся на моём столе. Она подходит к двери. Пауза. — Мы когда-нибудь... — начинаю я. — Не сегодня, — перебивает она. Голос глухой, как будто она уже за тысячи миль. — Не завтра. Когда всё уляжется. Когда стихнут слухи. Когда война перестанет быть тем, что нас определяет. Тогда. Я смотрю в потолок. Лепнина, позолота, тени. — Ты веришь в это? Молчание. Долгое. Бесконечное. — Я хочу верить. Этого достаточно. Дверь закрывается. Я остаюсь один. Встаю, подхожу к столу. На нём — нефритовая палочка. Она снова её «забыла». Я беру её, подношу к лицу. Вдыхаю. Лотос. Жасмин. Она. Кладу в карман. Ещё один экспонат. За окном Шанхай встречает рассвет — розовый, золотой, серый. Прекрасный. Бессмысленный. Я наливаю байцзю. Пью. Жду. Дракон, лишённый неба, помнит вкус полёта. И этого достаточно, чтобы продолжать ползти.