Пролог

Какой бы раз я здесь ни открывала глаза, он всегда рядом. Не всегда в поле зрения, не всегда явно. Но стоит мне начать метаться взглядом, как он оказывается передо мной. Так и сейчас: едва я опустила босые ступни на пол, как он с протянутой рукой помог мне подняться. На мне – легкая, прозрачная сорочка, но даже в ней я не чувствую холода. Ноги мои не чувствуют ледяного холода бетона и земли. Чаще всего я оказываюсь именно в этой комнате и на этой кровати. Реже – у натянутого, будто бы до небосклона, стекла. За ним открывается вид на поистине странное место. Всё такое неживое, тёмное, другое. Его белёсые волосы, только слегка отрастающие, но уже вьющиеся, колышутся на ветру. Я иду позади. Никогда не спрашиваю – куда, ведь всегда оказываемся там, откуда мне всё равно нельзя было бы уйти. По дороге мы не разговариваем. В первый раз здесь я пыталась с ним говорить, но получала лишь неживые и отрешённые взгляды. Вся его нежность, чувственность была лишь в движениях, но ни в словах, ни в глазах. Я вообще его не понимаю, как не понимаю и это место. Он остановился, прислушался. Удивительно, но здесь царит полная, гнетущая тишина. Потом зыркнул на меня и пошёл дальше. Путь пролегал между груд камней, опалённых, зеленеющих и гниющих. Дорога в канавах, неровностях, шероховатостях. Но фигура впереди умело и ловко, почти невесомо, огибала все изъяны пути. Что бы рассказать о нём? Пугал ли – да. Пугает ли – да. Книга с неизвестным языком, закорючками сводящий мозг с ума. Никогда я не видела в нём злобы, радости или чего-то отличного от отрешённого молчания. Лишь однажды его брови нахмурились, а глаза вспыхнули. Тогда я настырно и вопреки его молчаливым указаниям ушла с тропы, по которой мы шли. Сначала он молча смотрел. Потом последовали слова, которые я почти не слышала, отдаляясь от него. Слова становили громче – он пошёл за мной, сначала на расстоянии. Тогда он говорил, и говорил несвойственные, новые и чуждые его личине слова. Он говорил мне остановиться. Мы остановились посреди пустыря. Впереди и позади возвышались тёмные, серые обрубки старого и некогда живого. Он посмотрел на меня искоса, ожидал реакции на увиденное. Перед нами лежал монументальный обломок. Часть его уходила в землю, а видимая сколотая широкая колонна с паутиной вдоль неё тянулась к небу. Что меня позабавило – возле колонны кверху торчали ноги. «Ха-ха, страус» подумалось мне. Улыбнулась, а он отвёл взгляд к другой части монумента. Спросил, знаю ли я, что это. Только словами он пытался меня остановить, но я перешла на бег. Он последовал моему примеру. Я бежала, мне было весело, я чувствовала в нём изменения. Как и изменения в себе. Мне стало страшно. Он меня догонит. Мои ноги двигались так быстро, что казалось, словно я лечу. Я не чувствовала под собой тверди. Не оборачиваться, не останавливаться, нельзя попасться ему. Сердце колотилось. Впереди было видение – зелёные глубокие глаза, свисающий красный воротничок и белое мягкое личико. Дыхание перехватило от узнавания. Ноги стали ватными. – Корабль, – изогнула я бровь, – а что вот это – не знаю. Перед нами и вправду высился обломанный постамент, на котором красовались очертания корабля. Постамент был гол, как ель с обрубленными ветвями – невооружённым глазом было видно, что от него раньше отходили витиеватые украшения, о которых теперь напоминали лишь обрубки-пеньки вдоль и поперёк. Спутник не смотрел на меня, он стоял поодаль. Завёл рассказ. И рассказывал знающе, рассказывал заученно. Оказалось, что это две части одного невероятного изваяния. Изваяния, которому много-много лет, которое было здесь до нашего рождения и было после нашей смерти. Я не мертва. Моё возражение заставило его замолчать, глянуть в скептическом изумлении искоса. Он смотрел на монумент некоторое время в тишине, отчего даже я заскучала, начала ковырять ногой песчано-глиняную землю. Мои голые пальчики на ногах грязные и заляпанные – фу. – Во что на этот раз мне извернуться, чтобы угодить? – вдруг злобно, впиваясь прищуренным взглядом, спросил он. Я подняла голову. Он ведь уже давненько не молчал и рассказывал о монументе вновь, а я прослушала всё. Вот опять та странная злоба, которую я ощущаю от него постоянно. Как существо, которое звереет и возжелает убить, когда ты перестаёшь на него смотреть или слушать. Вот, что я испытывала от нахождения рядом с ним. Поэтому я и шла за ним, поэтому и слушала некоторые поистине скучные и нудные рассказы. Как будто я дурочка, не понимающая, что это за развалина перед нами. Однако никогда не признаюсь ему и не скажу ничего против. Пусть говорит и рассказывает, пусть он будет спокоен. Когда наши взгляды сталкиваются, то его лицо расслабляется, морщины разглаживаются, и он отворачивается. Во всём его действе противоречие. – Простите, – виновно отвела взгляд. Только не злись. – Если ты устала, можем вернуться. – Он больше не смотрел на меня. Ровный и сухой тон режет сердце. Время стало замедляться. Я чувствую, что трепыхаюсь в масле, а мой преследователь не испытывает трудности в моей поимке. Как во сне. Я бегу на месте. Мои предплечья сжали, подтянули к себе. Внутренности сжались в щекотящем ужасе, тело онемело. Сердце неистово колотилось, пока в глазах темнело. Он меня поймал. От давления его рук я не могу дышать, почему он так жесток ко мне? Мне больно. Отпусти. Мираж впереди исчез, а я осталась с ним наедине. Всем нутром я сжалась в ожидании худшего. Содрогнувшись, с отступающим ледяным жаром я тяжело распахнула веки. На часах пять утра. Я в своей комнате. Откинув одеяло, села на кровати, шаря ногами в поисках тапочек. Пальцы надавили на включатель, я сонно плюхнулась на унитаз. Снова этот стрёмный сон. Самое неприятное, что во сне я забываю, что это сон. Почему меня пугает воображение? Говорят, нужно спать больше, уменьшить стресс в жизни. А как бороться с тем, что главным поставщиком стресса и плохого сна является твоё воображение? Когда вернулась в комнату, то на часах было уже пять двадцать. Вставать через час. Буду варёная целый день. На телефоне кучка уведомлений со всевозможных приложений. Спать не хотелось, но я с трудом заставила себя проспать хотя бы оставшийся час до работы.

***

Проклятием оказалась дальнейшая попытка поспать. Каждые десять минут я тыкала в экран телефона со страхом, что проспала. Это и сном нельзя было назвать. Сознание только отключилось - и пальцы тут же проверяют время. Стоя у забрызганного зеркала, умыла лицо, прогрела руки в тёплой воде, просто, чтобы было. Осенью в квартирах хоть и включают отопление, но толку от него никакого. На завтрак два ломтика хлеба с маслом, как и каждое утро, да кружка чая. Очень налегают стоящие. На свою бедную голову села в центре вагона без видимых шансов выйти из этой жаровни в ближайшее время. Вздохнула и откинулась на спинку сидения, включила музыку погромче. Только сейчас снова вспомнился сон. К сожалению, отрывок, который, по ощущению, забудется через пару часов. Её Проводник на бодрую голову теперь совсем неузнаваем. От него в воспоминаниях остались лишь размытый силуэт и рыбьи глаза. Пришлось проехать одну лишнюю станцию, чтобы удалось покинуть вагон. Привычка выходить из дома чуть раньше положенного позволяет совершать подобные манёвры без угрозы опоздания. Работа у меня простая, незамысловатая: офисный клерк, а если ещё скучнее говоря – архивист. Работа пыльная, занудная, но хотя бы есть компьютер за рабочим местом, да и начальство не особо следит за темпом моей работы. Если сдаю всё вовремя, то хоть пять раз в день чай пей. Ключи звенят в ладошке, пока я пытаюсь выудить нужный от кабинета – участь первого пришедшего на работу. Не совру, если признаюсь, что приходить на работу пораньше меня заставляет в особенности возможность вздремнуть. Иногда хватает, чтобы восстановить те самые минуты, которые не хватило до ощущения бодрости. Первые бумаги легли на стол. Я вбиваю номера в табличку, перепроверяю приложение, подложку к каждому документу; откладываю в стопки, которые также усердно потом придётся дыроколить. В глазах расплывается. Вы когда-нибудь сталкивались с официальными документами? Возникал ли страх повредить бумажку или оставить на ней нечаянную чёрточку? Так вот, не страшно это. Привыкаешь и начинаешь тискать эти бумажонки и так и сяк. Моя коллега ввалилась в комнату с кружкой кофе из вкусно и точка: главный кофейный ценитель, с её слов, с извечным-скидочным-латте. У нас в кабинете три с половиной рабочих места. Одно моё, два других занимают коллеги, а половина завалена различным крайне нужным в будущем инвентарём и безделушками. Мой стол находится в левом углу от двери, что позволяет оставаться вне зоны видимости для входящих. Ленин же аккурат напротив входа, отчего складывается впечатление, что она наш личный секретарь, который встречает всех посетителей, к нам входящих, с улыбкой (достаточно редко). – На тебе сегодня исходящие, Лена. – Тыкаю в сторону лотка у входа. Лена, не отрываясь от своего латте, бросает короткий взгляд на лоток с папками, потом на меня. Молчаливое, но такое выразительное страдание отражается на её лице. Она делает глоток, ставит стакан на свой стол, заваленный безделушками – вроде шитых пузатых смешариков – их ей вышивает дочка, безмерно обожающая этот мультик, – да непонятными копиями бумаг, записочками, беспорядочной канцелярией. – Опять? – выдыхает она, снимая куртку. – Мне кажется, их вчера было вдвое меньше. Они что, ночью пучкуются? – Сергей Анатольевич разошёлся, – отвечаю я, не отрывая взгляда от экрана, где цифры уже начали сливаться в один серый поток. – Как говорится, ночью Сергей сам страдает от бессонницы, а утром страдаем мы от его бессонницы. – Надо бы у него ключи отобрать от кабинета, чтобы он уходил с работы вместе со всеми, – подтрунивает в ответ Лена, переобуваясь из своих длинных сапожек в миниатюрные туфельки с каблуком, – включим ему родительский контроль. Она нехотя подходит к лотку, берёт верхнюю папку, листает. Я слышу её тяжёлый вздох. Лена – отдушина этого кабинета. Она и любитель театральных вздохов, бурчания, но, что удивительно, ни капли не раздражает: умело поддержит любую беседу или заведёт таковую. В такой сухой рутине рано или поздно глаза закрываются и разум желает уйти в спячку, тут-то Ленина черта и спасает. При всей её лучезарности, эпатажности она оказалась в этом сереньком, непримечательном мирке, из которого она по той же странной причине не желает уходить. Работу с бумагой она переносит стойко, хоть и видно, что ей в тягость, а исходящую почту не любит в особой степени (как и мы все), ведь письма эти нужно не просто проверить, их нужно зарегистрировать в журнале, упаковать в конверты, отнести на почту. Вот поэтому мы поочерёдно занимаемся этой неприятностью. Лена выгребла лоток, плюхнулась за свой рабочий стол и принялась за работу. Тем временем я погружаюсь в свой ритм. Номер, дата, приложение. Щёлк мыши. Дата, номер, приложение. Щёлк-щёлк. Стопка слева – необработанные, справа – готовые к подшиванию. Щёлк мыши. Мой мир сузился до квадрата стола, до мерцания экрана и шуршания бумаги. Это почти медитативное состояние. Не хватает двух листов в приложении. Смотрю по журналу, кто ознакамливался с документом – Лариса Ивановна, Константин Петрович, Пётр Константинович. Маленький жёлтый стикер клеится на документ, где я аккуратно пишу «не хватает двух листов приложения», и кладу на полку последнему в списке тех, через чьи руки проходила бумага. Жужжание телефона. Гляжу одним глазком. «Сейчас в запаре выносил суповые блюда и на выходе вписался в другана. Сидели полчаса…» В кабинет вкатывается Катя, наш третий и самый шумный обитатель. Её третье место находится почти вплотную к захламлённому углу. Она гремит ключами, стучит дверцей шкафа, вешая пальто, и сразу начинает рассказывать, сколько поездов ей пришлось пропустить, чтобы сесть на своей фиолетовой ветке. – Я вам говорю, там каждый день одно и то же! Как будто последний поезд дают! – Катя, иди чай налей себе. – Бросает Лена, уже погружённая в заполнении карточки письма на компьютере. – «Себе» – это «Катя, вскипяти нам чайник». – Дразнится брюнетка. Подходит к столу Лены и ловко подхватывает остудившийся стаканчик. Глоток, ещё один. – Ну ты и свинья. – Протягивает, не отвлекаясь от компьютера девушка, чьё кофе только что нагло было допито. Катя шутит про оплату труда рабочих-включателей-чайника. В дальнем углу кабинета, как раз за столом Кати стоит два шкафа, которые отгораживают от чужих глаз небольшую кофейную зону. Копошение. Клик. – На мне сегодня что? – Буднично раздаётся голосок из-за шкафа. – Внутрянка. Заваришь мне зелёного с дыней? – Я слышу, как щёлкнул чайник, возвестив о готовности. – Может мне вам под юбку сесть? Начальник уже сбросил вчерашнюю подборку? – спокойным голосом Катя сначала ехидничает, а потом под звук льющейся в чашку воды осведомляется. Возле меня звякает чашка, я улыбаюсь уголками губ. Поверхность кофейного напитка продолжает легко волноваться. Глаза на мгновение застывают на жидкости, как будто что-то вспомнив, но мысль столь же быстро испарилась. Я сделала глоток, смакую во рту горьковатый напиток. Телефон ещё раз прожужжал и я вспомнила о переписке. По совместительству я состою в команде переводчиков. Знаете, такое чисто наше отечественное, пиратское хобби. Поначалу стала этим увлекаться, потому что желала ускорить выход любимого комикса, а потом подружилась с ребятами, теперь мы как маленькая дружная семейка. Олег скинул кружок в телеграмме. Он показывает, какой костюм банана купил. Я сразу же отвечаю, что ему в таком только на утренник идти. А потом вышла из сети – и вот уже куча сообщений, где Лера вновь кусается с Олегом. Скубабуб: Лицо у тебя протокольное. Анатом: Фу такой быть. Как обычно Скубабуб: Да Лан. Я любя Анатом: Та я так и понял Скубабуб: А ты на зоне не сидел? Вика: ржу Анатом: Сидел Анатом: Ты меня там запирала Скубабуб: Как? Скубабуб: Я далеко Скубабуб: Олег, а ты почему лысый? Ты болеешь? Анатом: Да, раком Мудрец: [ответ на кружок] Так должен выглядеть, взрослый, независимый человек. Нужно будет и себе что то упоротое купить. Анатом лайкнул сообщение Скубабуб: [ответ на сообщение «Да, раком»] Сплюнь и об свою дровяную голову постучи. Анатом: Ой какие мы эмпаты сразу стали Скубабуб: я всегда эмпат Я улыбаюсь их сообщениям. Стоят друг друга. Один не преминет возможностью подколоть второго. И удивительно, что не обижаются друг на друга. Лера – подружка с детского садика, я знаю её как облупленную и её стиль злобной агрошкольницы в беседах. Но человек – хороший, добрый, никогда не перейдёт границ. Быть может, она даже добрее меня. Олег, что ж, Олег мне не так хорошо знаком, но сказать точно могу, что это не злопамятный парень, да и в меру мягкий. Но язык у него подвешен хорошо, иногда так напишет, что и сказать будет нечего. Пришлось выключить уведомления на телефоне. Жужжание от бесконечных чатов, переписок отвлекало и раздражало. Мой ритм дня делился на фазы: дообеденная фаза, послеобеденная и пред-рабоче-окончательная. В дообеденную я всегда старалась сделать большую часть работы. Не засыпать умудрялась только благодаря мыслям о скорейшем обеде. Иногда к нам в кабинет заглядывали сотрудники с просьбой оформить им письмо, поднять документацию, помочь найти номер контрагента – и всё в таком роде. У нас даже есть парочка любителей поточить лясы. Как раз один из таких уже битые полчаса рассказывает интересные факты об Индии, которые он знает не понаслышке (вычитал в статьях на яндекс-дзене). Приходится мило улыбаться, имитируя вовлеченность в разговор. К обеду удалось подготовить четыре списка. По моим прикидкам – на целых три папки. Мои коллеги ушли обедать в город, а я, как дежурная, осталась сегодня в кабинете. Меня ждал обед в лоточке, купленный в ближайшей кофейне. Невкусно, но лучше, чем ничего. Горький остывший кофе расходился песчинками в жидкости, пакостно размывая сознание. Нечто гнилостное и терпкое взбудоражилось в желудке и неприятным отголоском поднялось к самому корню языка, обжигающе. Премерзкий сон таким же отголоском мелькнул в воспоминании: как пальцы зарывались в землю под нависающей угрозой. И вроде бы ничего пугающего из оставшегося в памяти не было. Такая несущественная мелочь разъедает внимание, и портит рабочий настрой. При свете дня страх не так обострён. А кофе стоит пить поменьше, из-за него активность мозга увеличивается, нехорошо. Целый день не может вымотать и так уставшее тело, которое позже в ночи будет барахтаться в тяжёлых одеялах, сбиваясь с курса в расслабление из-за пиликающих уведомлений или дрифтующих подонков на своих корытах за окном. Снова выключение уведомлений занимает целых тридцать секунд. Целых тридцать секунд будет стоит один час бессонной мороки. А потом чужая рука снова протянется.