Искусство вечной лжи

​Пока в Конохе занимался рассвет новой искренности, в другой части мира, скрытой за вечным дождем и туманом, реальность оставалась холодной и колючей. В одном из убежищ Акацуки царил полумрак, нарушаемый лишь сухим кашлем и звуком оттачиваемого металла. *** ​Смех среди теней ​Дейдара сидел на полу, сосредоточенно разминая в руках взрывную глину. Его движения были нервными. Рядом, неподвижный как скала, находился Сасори, скрытый внутри своей марионетки Хируко. ​— Эй, Сасори-но-данна! — Дейдара вскинул голову, и его длинная челка закрыла один глаз. — Знаете, что я подумал? Весь этот наш мир — это одна большая петарда. Мы все горим, а потом «ба-бах!» — и ничего. Ирония в том, что мы тратим жизни на то, чтобы сделать этот взрыв посимпатичнее. Разве это не смешно? ​Сасори ответил не сразу. Его голос, глухой и механический, эхом отразился от стен. — Ты слишком много болтаешь, Дейдара. Твои шутки о «мимолетном искусстве» — это лишь попытка оправдать то, что ты боишься забвения. Ты хочешь, чтобы тебя помнили хотя бы как вспышку, потому что боишься остаться ничем. ​Дейдара замер. Его губы растянулись в привычной дерзкой ухмылке, но в глазах промелькнула искра обиды. — Ой, как серьезно! Вы, кукольники, такие скучные. Вечно твердите о вечности. Знаете, какая самая смешная шутка в моей жизни? Я вступил в эту организацию, потому что меня победили глаза Учихи Итачи. Глаза, которые смотрят на всё так, будто мир уже взорван и им лень даже моргнуть. Я смеюсь над ним, называю его «искусством», но на самом деле... на самом деле я просто не могу пережить, что чья-то тишина громче моих взрывов. *** ​Цинизм и вера ​Из тени вышел Хидан, размахивая своей косой. На его лице играла безумная улыбка. — Вы оба несете чушь! — проорал он, закидывая косу на плечо. — Смысл, искусство, вечность... Единственная правда — это боль! Когда я приношу жертву Джашину и смеюсь в лицо врагу, пока он истекает кровью — вот тогда я чувствую себя живым. А ваши сопливые разговоры о том, «кто мы на самом деле» — это для девчонок из Конохи. ​— Заткнись, Хидан, — холодно произнес Какузу, входя в комнату и пересчитывая пачку денег. — Твой фанатизм — такая же маска, как и всё остальное. Ты кричишь о Боге, чтобы не признавать, что ты просто маньяк, которому нужно оправдание для убийств. Я хотя бы честен: меня интересуют только деньги. Деньги не врут, не шутят и не носят масок. ​— О, Какузу, мой старый жадный друг! — Хидан рассмеялся, запрокинув голову. — Ты говоришь, что деньги — это правда? Да это самая большая комедия! Ты копишь их десятилетиями, но у тебя даже нет времени их потратить. Ты умрешь с кошельком в руках, и это будет лучший анекдот, который я когда-либо слышал! ​Какузу лишь крепче сжал купюры, и его глаза зажглись опасным зеленым светом. В этом логове, среди отступников и убийц, юмор был не щитом, а ядом, который они впрыскивали друг другу в раны. *** ​Итачи: Одиночество среди толпы ​Итачи наблюдал за этой перепалкой из темного угла. Он не участвовал в разговоре, его присутствие ощущалось лишь как ледяное дуновение ветра. Кисаме подошел к нему, держа Самехаду наготове. ​— Слушать их — одно удовольствие, — усмехнулся мечник. — Каждый пытается уколоть другого побольнее, чтобы самому не чувствовать боли. Мы отличная команда, правда, Итачи-сан? Сборище лжецов, которые знают правду друг о друге, но предпочитают делать вид, что это просто удачная шутка. ​— Они боятся тишины, Кисаме, — негромко ответил Итачи. — В тишине им придется услышать голоса тех, кого они убили. Или, что еще хуже, свои собственные голоса. Смех Хидана, жадность Какузу, гордость Дейдары — это всё шум. Но даже этот шум не может скрыть того, что мы все здесь — лишь призраки прошлого. ​— А ты? — Кисаме посмотрел на напарника. — Ты тоже боишься тишины? ​Итачи закрыл глаза. В его сознании возник образ Конохи, лицо маленького Саске и вкус рамена, который он когда-то ел в мирное время. — Моя тишина наступит скоро. И это будет самая честная вещь, которую я совершу в этой жизни.