Глава 6

Рана затянулась прочным, розоватым рубцом. Он уже не просто ходил по хижине – он приносил дрова из поленницы у стены, помогал ей поднять тяжёлый котёл, чинил сломанную ножку стола. Движения были ещё скованными, мышцы ныли после нагрузки, но это была живая, рабочая боль, а не изнуряющая слабость. Каждый день его тело, благодаря её стратегическим запасам, всё больше напоминало тело воина, а не узника голода. Он чувствовал, как меняется ритм. Отсчёт времени до ухода начался. Мысль висела между ними невысказанной, но ощутимой, как изменение воздуха перед грозой. И вот в один из дней всё пошло иначе. Завтрак был особенно плотным – яичница с салом и луком. Обед – наваристый борщ с грудинкой. К ужину он уже чувствовал приятную, основательную сытость, редкое чувство полного довольства. Он мыл посуду, глядя в заоконные сумерки, и думал о том, как скоро снова придётся спать на земле, и странное, тяжёлое чувство сжимало сердце. — Готово, — её голос прозвучал как-то особенно, с лёгкой, сдержанной торжественностью. Он обернулся. Она стояла у печи, держа в руках грубое деревянное блюдо. А на нём... дымился пирог. Золотисто-коричневый, с приподнятой, потрескавшейся корочкой, из щелей которой сочился тёмный, ароматный сок. По хижине поплыл невероятный, волшебный запах – сладкой запечённой ягоды – брусники? черники? – горячего теста и... мёда. Однозначно мёда. Иорвет замер, и мокрая миска чуть не выскользнула у него из рук. Он смотрел на этот пирог, как на неведомое магическое явление. Сладкая выпечка. Это было из другого измерения. Из мира, который остался где-то там, за гранью памяти, в туманных воспоминаниях раннего детства, до войны. Может, на каком-то большом празднике в столице... Может, ему тогда кусочек перепал... Сладкое. Это была не еда для выживания. Это была еда... для радости. Она отрезала большой, дымящийся кусок и положила ему на тарелку. Потом – себе, поменьше. Ягодный сок блестел, как рубин. — Садись, — сказала она мягко. — Пока горячее. Он молча подошёл к столу, опустился на скамью. Он смотрел на этот кусок, на поднимающийся от него пар, и его горло перехватило. Это было слишком. Сытные обеды – это одно. Лекарственные отвары – понятно. Но это... это был акт чистой, беспримесной щедрости. Балование. То, чего не делают с врагами. То, что делают с близкими. Он взял ложку – вилки для пирога тут не водилось – и отломил край. Мякиш был упругим и пористым, внутри – яркая, почти пурпурная начинка. Он поднёс ко рту. Вкус ударил в нёбо взрывом. Сладкий, но с кислинкой, пряный от корицы или гвоздики, невероятно богатый и сложный. Горячий сок обжёг губы. Он зажмурился, прожевал и проглотил. И просто сидел несколько секунд, ощущая, как это тепло и сладость растекаются по всему телу, наполняя его таким чувством покоя и благодарности, против которого он был бессилен. Он поднял на неё глаза. Она ела свой кусок, смотря куда-то в стол, давая ему справиться с этим моментом. Но в уголках её глаз читалась лёгкая, счастливая улыбка. Он доел свой кусок. Медленно, смакуя каждую крошку. Потом она, не спрашивая, положила ему ещё один, меньший. И он снова съел. Молча. Когда всё было закончено, он сидел, уставившись в пустую тарелку, залитую ягодными следами. В желудке было тепло и сладко. На душе – невыносимо тяжело и светло одновременно. — Спасибо, — выдохнул он наконец. Первое полноценное слово за всё время, хриплое и непривычное. Она лишь кивнула, собирая тарелки. Он смотрел, как она моет посуду, и понимал, что этот пирог сломал что-то в нём окончательно. Он больше не мог видеть в ней просто «девушку» или «человечку». Она стала... Мари. Её звали Мари. И он запомнит этот вкус. Он будет помнить его в снегах, у костра, жуя жёсткую вяленую дичь. Этот вкус сладкого пирога из чужой, но такой щедрой печи. И это воспоминание будет греть его куда лучше любого огня. И ранить – больнее любого клинка.