Поход в Аптеку

Она стоит у двери уже двадцать минут. Ботинки — чужие, велики на размер. Доктор купил их в комиссионке полгода назад, на всякий случай. Тогда она засмеялась: «Ты думаешь, я когда-нибудь соглашусь выйти?» Он не ответил. Сейчас она не смеётся. — Я не могу, — говорит она в стену. — У меня ноги не идут. — Я рядом. — Ты всегда так говоришь. А потом я делаю, что ты сказал, и мне становится плохо. — Тебе станет плохо, если ты не примешь L-тироксин. Через три дня начнутся отёки, потом сердце. Я не смогу это остановить. — Ты всё можешь. — Не всё. — Он подходит, застёгивает пуговицу на её пальто. Пальто тоже чужое, серое, мышиное. Она в нём похожа на девочку из послевоенного фото. — Я не могу вылечить щитовидную железу разговором. Она поднимает глаза. В них слёзы и злость. — Ты боишься, — говорит она. — Не за меня. За себя. Потому что без меня ты никто. — Да, — он говорит это спокойно, как само собой разумеющееся. — Поэтому я не дам тебе умереть. Идём. Он берёт её за руку. Ладонь у неё ледяная и мокрая. Он сжимает сильно, почти до боли. — Смотри только на меня, — командует он. — На асфальт. На мои ботинки. Ни на кого не смотри. Никто не смотрит на тебя. — А если посмотрит? — Тогда я закрою тебя собой. — А если кто-то узнает? Увидит наши лица в новостях? — Мы семь лет не давали о себе знать. Нас забыли. Ты для этого мира — выдумка. Плохая выдумка. Она судорожно выдыхает. Он открывает дверь. --- Улица бьёт по ней светом. Солнце. Она не помнит солнца — только лампу над кухонным столом и тусклый свет из окна, которое выходит во двор-колодец. Здесь солнце — белое, злое, оно лезет в глаза, и она щурится, и на секунду ей кажется, что она ослепла. — Доктор, — шепчет она. — Доктор, я не вижу. — Это пройдёт. Я тебя держу. Они делают три шага. Четвёртый — она наступает в лужу, потому что смотрела только на его ботинки, а ботинки обошли лужу, а она нет. — Грязно, — говорит она тихо. — На улице грязно. — Да. Поэтому мы не выходили. Двор. Детская площадка. Качели пустые, ржавые. На лавочке сидит старуха с пакетом. Старуха поднимает голову. — Не смотри на неё, — быстро говорит он. — Она смотрит на меня. — На тебя никто не смотрит. — Она улыбается. Доктор, она улыбается мне. — Это не тебе. Это просто так. Старые люди улыбаются воздуху. Старуха что-то говорит. Не разобрать — ветер. Но девочка слышит: «Хорошая девочка, давно не видел тебя...» Она хватает его за рукав, пальцы белые. — Она знает меня. Откуда она знает меня? — Она не знает. Она обозналась. Идём быстрее. Он почти тащит её за собой. Она спотыкается, но не падает — он держит, жёстко, надёжно, почти ломая запястье. --- Аптека за углом. Белая дверь, синяя вывеска. Район небогатый, очередь небольшая — двое: мужчина с красным носом и женщина с ребёнком. Он останавливается в трёх метрах. — Жди здесь. Смотри на землю. — А если кто подойдёт? — Никто не подойдёт. Он идёт в аптеку. Она остаётся одна. Секунда. Другая. Третья. Ребёнок — мальчик лет пяти — отцепляется от матери и подбегает к ней. У него в руке зелёная машинка. — Ты больная? — спрашивает он громко. — Что? — она не понимает, как разговаривать с детьми. Она сама была ребёнком, когда её заперли. — У тебя лицо белое. Как у привидения. Мать ребёнка подхватывает его, извиняясь взглядом. Не словами. Взглядом. Девочка не знает, что делать с этим взглядом — там жалость. Или страх. Она отворачивается к стене аптеки. Считает кирпичи. Один, два, три... Он выходит через две минуты (или через два часа — время рассыпается на улице, оно не слушается). В руке пакет с коробками. — Готово. Идём обратно. — Со мной говорил мальчик. — Что он сказал? — Что я похожа на привидение. Он останавливается, смотрит на неё. Потом снимает свою шапку и надевает ей на голову — низко, почти на глаза. — Теперь не похожа. Она не плачет. Она слишком давно не плакала нормальными слезами — только тихими, в подушку, когда он спит. Они идут назад. Та же лужа. Та же старуха — теперь она дремлет, свесив голову. — Доктор, — шепчет она, когда они уже у двери в подъезд. — Я хочу ещё. — Что? — Выйти. Ещё раз. Когда-нибудь. Может быть, завтра. Он смотрит на неё долго. В его глазах — ужас и облегчение. Она хочет наружу. Значит, она не сбежит — она просто хочет гулять. С ним. Под его контролем. — Завтра, — говорит он. — Если будешь хорошо себя вести. — А как надо себя вести? — Молчать. Смотреть на меня. Не разговаривать с чужими. — Я молчала. Я смотрела. С мальчиком заговорил он. — Ты улыбнулась ему. Я видел. — Я не улыбалась. — Ты улыбнулась краем губ. Я видел через стекло аптеки. Она опускает голову. Он открывает дверь квартиры. Внутри пахнет пылью, старым постельным бельём и им двоими — смесью пота, страха и чего-то сладкого, как переспелые яблоки. — Раздевайся, — говорит он спокойно. — И иди на кухню. Я сделаю чай. — Ты накажешь меня? За улыбку? Он не отвечает. Ставит пакет с лекарствами на стол, идёт к плите. Она остаётся в прихожей, снимает чужие ботинки, ставит их ровно — носок к носку. Снимает шапку, проводит рукой по волосам. Волосы пахнут улицей — ветром, выхлопными газами, свободой. Она вдыхает этот запах глубоко, чтобы запомнить. Потом идёт на кухню и садится на своё место — у стены, лицом к нему. — Я больше не буду, — говорит она. — Улыбаться. Он ставит перед ней кружку. — Я знаю. Он садится напротив и смотрит. Долго. Потом достаёт из кармана бинт — обычный аптечный бинт — и протягивает ей. — Зачем? — спрашивает она, хотя знает. — Затем, чтобы ты не забыла, кому принадлежат твои руки. Твои губы. Твоя улыбка. Она берёт бинт. Медленно, привычно обматывает левое запястье — от локтя до кисти, плотно, в два слоя. Потом протягивает ему руку. — Затяни, — просит она. Он затягивает. Туго. Она морщится от боли, но не охает. — Теперь твоя, — говорит она. — Всегда была, — отвечает он. За окном темнеет. Старуха уходит со скамейки. Качели пустеют. А они сидят на кухне, пьют чай, и на её запястье белеет бинт — единственное, что делает её видимой в этом мире.