Часть 1

Они познакомились на третьем курсе меда, когда Гена Кривицкий, высокий, широкоплечий, с вечно дерзким взглядом и руками, которые умели всё, от зашивания артерии до идеального массажа спины, впервые увидел Иру Егорову. Тихая, зажатая, с идеально гладким хвостом и вечно сжатыми губами – она была как закрытая книга, которую он вознамерился прочитать от корки до корки. И прочитал. Переплел. Поставил на полку. Теперь прошло десять лет. Они были женаты. У них были двое – мальчик и девочка, погодки, шумные, вечно сопливые и бесконечно любимые. Они оба стали врачами в НИИ скорой помощи имени Склифосовского. Ирина Алексеевна – заведующая отделением неотложной хирургии. Геннадий Ильич – хирург, и, по совместительству, её муж, который буквально «лез на стену». Потому что секса не было. Нет, не так. Совсем. Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа, как он мысленно отсчитывал, лёжа рядом с ней в темноте, пока она, счастливая и уставшая, спала с его рукой на своей талии – инертно, по привычке, не возбуждаясь. – Ир… – шептал он в макушку. – М-м-м, завтра, Ген, завтра у меня пять плановых… – бормотала она, не просыпаясь. *** Это случилось в пятницу вечером. Они оба пришли в десять. Детей бабушка (мама Гены) уложила, ушла к себе. Ира сидела на кухне, пила ромашковый чай, просматривая истории болезней на планшете. На ней была его старая футболка, серая, растянутая, и домашние шорты. Волосы растрепаны. Гена стоял в дверях. Он смотрел на неё уже пять минут. Его жена. Его девочка. Которая за эти три недели ни разу не взглянула на него тем взглядом. – Ира, – сказал он глухо. – М? – она не подняла головы. – Ген, тут у Сидорчука послеоперационное кровотечение… странное, надо завтра… – Мне плевать на Сидорчука. Он подошёл. Забрал планшет. Не глядя, отложил на столешницу. Ира подняла глаза – и увидела в них то, от чего всё внутри неё сжалось в тугой, сладкий узел. Животный голод. Отчаяние. Любовь. – Гена, подожди… – Нет. Я больше не могу, девочка моя. – Он прижался лбом к её лбу. – Ты меня слышишь? Я на стену лезу. Каждую ночь ты трёшься об меня спиной. Каждое утро я вижу, как ты наклоняешься за носками, и у меня внутри всё закипает. Я хочу тебя. Прямо сейчас. Он накинулся на неё так, как мечтал всё это время. Жадно, грубо, но бесконечно нежно – как умел только он. Одной рукой вцепился в талию, второй — сжал ягодицу, притягивая к себе вплотную. –Гена! – выдохнула Ира, упираясь ладонями в его грудь. – Дети… В соседней комнате, они спят чутко… – А я сплю три недели в истерике. Плевать. – Он уже стягивал с неё шорты, целуя шею, ключицы, прикусывая кожу через футболку. – Они проснутся – скажем, что упала табуретка. – Это безответственно… - Ир. – Он посмотрел ей прямо в глаза. Глаза у него были почти чёрные от желания. – Я сейчас лопну. Ты хочешь, чтобы у тебя муж лопнул? Она сдалась. Как всегда. Потому что любила его ещё сильнее. Поцелуй вышел долгим, глубоким, с прикусами и влажными звуками. Гена повалил её прямо на кухонный стол, придерживая за затылок, чтобы не стукнулась. Его рука скользнула под футболку, сжимая ребра, спускаясь ниже, туда, где всё горело. – Тише… – прошептал он ей в губы. – Тише, девочка моя. Я буду осторожно. Но я буду. И они забыли про Сидорчука, про детей, про завтрашние плановые операции. На двадцать минут мир сузился до её сбитого дыхания и его хриплого «Ира, Господи, как же я по тебе…». Потом они лежали на полу кухни, укрывшись пледом, потому что до спальни было лень. Гена гладил её по волосам, а Ира ворчала, что он сломал ей тарелку с печеньем. Но улыбалась. *** Прошло три дня. Ничего не изменилось. Смены накладывались, дети болели, Ира брала двойные дежурства. Гена просыпался один, приходил домой - она уже уехала. И вот он стоял у двери её кабинета. Табличка: « Кривицкая И.А., зав. отделением». Обычно он входил без стука. Но сегодня что-то щёлкнуло. – Ирина Алексеевна, – он зашёл, прикрыл дверь. Она сидела за столом, в белом халате, волосы собраны в строгий пучок. Взгляд – стальной, холодный, начальнический. Смотрела на монитор. – Геннадий Ильич, у вас что, экстренное? – Да, – сказал он, поворачивая ключ в замке. Щёлк. Ира подняла голову. В глазах – шок, потом гнев, потом – ужас и восторг одновременно. – Ты с ума сошёл? Меня через пять минут ординаторская… – Подождут. – Гена, это рабочее место! – она встала, уперев руки в бока. Халат натянулся на бёдрах. Гена смотрел туда, куда он, по идее, не должен был смотреть в рабочее время. Но ему было плевать. – Я больше не могу ждать. – Он подошёл вплотную. – Ты даже дома не даёшь до себя дотронуться. А мне нужно. Понимаешь? Нужно. Он положил руку на её талию – властно, крепко. Пальцами сжал бок прямо через халат. Ира ахнула. – Геннадий Ильич! Немедленно… – Ирина Алексеевна, – передразнил он, второй рукой нагло и уверенно легонько шлёпнув её по ягодице. –Заткнитесь, пожалуйста. И поцеловал. Так, как не целуют заведующих. Так, как целуют любимых женщин, которых не трогали две недели. Глубоко, с языком, с прикусыванием нижней губы. Ира застонала ему в рот –нечаянно, сорвалось. – Сними халат, – приказал он шёпотом. – Дверь… не заперта? – Я запер. Он развернул её к столу, прижал грудью к столешнице. Рука скользнула под юбку. Ира зажмурилась, кусая губы, чтобы не кричать. Гена был везде - целовал шею, оглаживал бёдра, сжимал ягодицы так, что останутся следы. – Девочка моя, — выдохнул он, расстёгивая ширинку одной рукой, второй всё ещё гладя её по спине. – Молчи. Я сам. То, что произошло в кабинете заведующей отделением в 14:35 в среду, останется тайной для ординаторов, которые топтались под дверью и не решались постучать. Ира молчала, закусив тыльную сторону ладони. Гена шептал ей на ухо такие вещи, от которых краснеют даже анестезиологи. Когда всё закончилось, они дрожащими руками поправляли одежду. Ира села в кресло, пытаясь восстановить пульс. Гена подошёл к окну, выглянул на улицу. – Ты… невыносим, – выдавила она осипшим голосом. – Знаю. — Он обернулся, подошёл, поправил ей воротник халата. – Но ты моя. – Гена… – Ирина Алексеевна. – Он улыбнулся своей наглой, мальчишеской улыбкой. – Я вас люблю. До гроба. Даже если вы меня уволите. Она не уволила. Она только тихо выдохнула: «Дурак…», — и, когда он уже почти вышел, тихо добавила: – Приходи сегодня ночью. Я освобожусь в час. У меня есть ключ от подсобки. Гена замер на пороге. Посмотрел на неё - строгую, собранную, с влажными после поцелуев губами и горячими щеками. – Буду, девочка моя. Всегда буду. *** В тот вечер они не попали в подсобку. Потому что привезли ДТП с тремя пострадавшими. Ира ушла в операционную до двух ночи, Гена зашивал разрыв селезёнки в соседней. Они встретились в ординаторской под утро — уставшие, грязные, с красными глазами. Гена просто обнял её. Положил руки на талию, притянул к себе. Ира уткнулась носом ему в грудь. – Ты как? - спросила она. – Жить буду. Если ты пообещаешь, что сегодня ночью… – Обещаю, - перебила она и подняла лицо. – Ген. – М? – Ты у меня единственный. Идиот. И руки вечно не там, где надо.