Курьер

      Я ненавижу свою работу. Нет, серьёзно. Ебать вас в рот.       Когда я подписывалась на должность курьера в «Экспресс-декор», я думала: «О, классно, буду развозить гирлянды, свечи, мишуру. Буду заезжать в уютные офисы, где пахнет кофе и печеньками, где секретарши улыбаются и дают чаевые. Где всё красивое и праздничное».       Какая же я была наивная дура.       За полгода я поняла, что праздники существуют только для людей, которые их получают. А те, кто их развозит, видят оборотную сторону: склад с пыльными коробками, начальника, который вечно орёт «опоздала, Золушка», и офисы, где тебя воспринимают как говорящий пылесос, который ещё и накладные подписывать умеет.       Сегодня у меня было пять адресов. Пять. Четыре прошли нормально — зашла, отдала, подписала, свалила. А последний...       Последний — Dunder Mifflin, Скрэнтон, Пенсильвания. Бумажная компания. Я даже не знала, что такие ещё существуют. Думала, все уже в облаках, а они тут... бумагой торгуют. В две тысячи каком-то там году. Ладно, не моё дело. Моё дело — доставить две коробки с гирляндой, снеговиками и настольной ёлкой за сорок три доллара и славировать нахрен.       В моей машине эти коробки лежали. Я поднялась на лифте. Коридор был серым, как моя душа после третьего адреса. Дверь — обычной. Ничего не предвещало пиздеца.       Я вошла в офис и через три секунды поняла, что совершила ошибку. Огромную. Сравнимую с тем, когда я в восемнадцать лет сказала парню «давай останемся друзьями», а он заплакал.       Там пахло. Не то чтобы плохо — просто неправильно. Кофе, старые ковры, пот и что-то сладкое, будто кто-то расплескал сироп и решил не вытирать.       И звуки. Господи Иисусе, эти звуки. Кто-то орал: «Ты не умеешь пользоваться дыроколом, Мишель Скотт!» Кто-то смеялся как чайник, у которого отняли рыбу. Из угла доносилось жужжание, похожее на работу огромного шмеля, но шмеля там не было точно. Был мужик с бородой, который точил карандаш ножом. Ножом, Карл. В офисе.       Я сказала громко, стараясь звучать профессионально, а не как человек, который уже мысленно пишет заявление об увольнении: — Доставка для офиса Дандер Миффлин.       Тишина на секунду. А потом из-за стола поднялся мужик. Лет сорока с копейками. Короткая рубашка, галстук завязан так, будто он впервые увидел галстук вчера и решил, что это боевой трофей. Глаза — как у ребёнка, который нашёл мамин вибратор и не понимает, что это, но уже в восторге. — О! — сказал он. — О-о-о! Ребята, курьер приехал! Праздник к нам приходит! Кто это у нас тут?       Он подошёл ко мне вплотную. Слишком вплотную. Я отступила на шаг. Потом ещё на один. Он сделал шаг вперёд. Я подумала: «Если он сделает ещё один, я ударю его коробкой с настольной ёлкой». — Меня зовут Майкл, — он протянул руку. — Майкл Скотт. Региональный менеджер. Я тут главный. Если ты хочешь что-то доставить, ты должна пройти через меня. Это правило безопасности. Я его только что придумал.       Я пожала его руку. Ладонь была влажной. Блять. Влажной. Как у жабы, которой жарко. — Приятно познакомиться. У меня подписать накладную? — О, подписать? Конечно, подписать! — он засмеялся так, будто я только что рассказала лучшую шутку в его жизни. — Но сначала — шоу! Ребята, это новая сотрудница? — Это курьер, Майкл, — сказала женщина из-за дальнего стола. Тихая, с усталыми глазами. Смотрела на меня с выражением «беги, сука, беги, пока можешь». — Курьер — это тоже сотрудник, Пэм! — Майкл повернулся ко мне. — Ты умеешь печатать? — Я умею подписывать накладные и уходить. — Отлично! Мы её берём. Стэнли, запиши: новая сотрудница, отдел доставки. Ставка —... ну, сколько ты хочешь?       Чёрный мужик в очках даже не поднял головы от кроссворда. — Я не пишу это, Майкл. — Потому что ты расист? — Потому что она не нанимается. Она принесла коробки. Отдай ей чёртову подпись и дай человеку уйти.       Я мысленно поцеловала этого мужика. Не знаю, как его звали, но он только что стал моим любимым человеком в этом офисе.       Майкл надул губы. — Ты всегда всё портишь, Стэнли. У тебя нет праздничного духа. — У меня есть пенсионный план. Это мой праздничный дух.       Я поставила коробки на ближайший стол. Рядом сидел огромный парень. Ну, огромный — широкий, лысеющий, с ложкой в руке. В тарелке было что-то коричневое и жидкое. В половине двенадцатого утра. Я не знаю, что это было. И не хочу знать. — Привет, — сказал он, не жуя. Просто разговаривал с полным ртом. С открытым ртом. Я видела эту кашу. Я теперь буду видеть её в кошмарах. — Ты красивая.       Я моргнула. — Спасибо. Можно подписать накладную? — Меня зовут Кевин. Я бухгалтер. Знаешь, почему бухгалтеры такие весёлые? — Нет. И, честно говоря, мне всё равно. — Потому что мы считаем чужие деньги, а свои тратим на еду! — Он засмеялся. Никто больше не засмеялся. Даже стены не засмеялись. — У тебя есть парень? — Кевин! — шикнула на него женщина с короткой стрижкой и лицом, которое видело грех и осудило его. — Не смущай человека. — Я не смущаю, я интересуюсь, Анджела. Это называется small talk . — Это называется «ты сейчас получишь дыроколом по лбу», — сказала Анджела. И, судя по её тону, она не шутила.       Кевин пожал плечами и снова уставился на меня. Его взгляд был... как у голодного пса, который увидел сосиску. Не пошлый, нет. Хуже. Оценивающий. Будто он решал уравнение: если у неё длинные ноги и она пришла с гирляндами, то какова вероятность, что она останется на ланч и поделится своей едой?       Я отвернулась и открыла коробку. — Здесь гирлянды. И снеговики. И ёлка. Куда это блядство поставить, чтобы вы наконец подписали накладную, и я ушла? — Язык! — возмутилась Анджела. — В приличном офисе не ругаются. — Это не приличный офис, — сказал мужик с ножом и карандашом. — Это Дандер Миффлин. Здесь ругаются каждый день. Оскар вчера сказал «хуй» в разговоре с поставщиком. — Я сказал «член», Крид. Ты неправильно расслышал. — Нет, ты сказал «хуй». Я записываю. У меня блокнот для таких вещей.       Крид. Его звали Крид. Он улыбнулся мне беззубой улыбкой, и я поняла, что в этом офисе работает как минимум один человек, который точно убивал. Не «возможно, убивал». Не «есть подозрения». А «у него в шкафчике лежит труп, и он ждёт, когда его достанут».       Я захотела уйти. Сильно. Прямо сейчас. Без подписи. Плевать на накладную. Плевать на работу. Я готова была стать монахиней, лишь бы больше никогда не видеть Крида.       Но Майкл уже нёс стул, чтобы прикрутить к нему снеговика.       Я думала, что сейчас будет так: я отдаю коробки, Майкл подписывает бумажку, я ухожу. Всё. Пять минут — и я в машине, слушаю музыку и матерю начальника.       Нет.       Майкл решил, что я обязана повесить хотя бы одну гирлянду. «Это же как прийти на день рождения, съесть торт и уйти, не поздравив именинника», — сказал он. Я ответила, что не ем их торт. Он достал из ящика стола мятый пакет с печеньем. «Это печенье от Мередит. Не спрашивай, что внутри. Просто ешь».       Мередит оказалась женщиной с растрёпанными волосами, которая сидела в углу и пила что-то из кружки с надписью «World's Okayest Mom». Она посмотрела на меня мутными глазами и сказала: — Оно с коноплей. Немного. — Немного конопли — это всё равно конопля, Мередит! — закричал Майкл. — Но ты не бойся, это для храбрости. Ты храбрая? Ты похожа на храбрую. У тебя татуировка есть? — Нет. — А хочешь? У меня есть знакомый, он делает в подвале. Недорого. Или бесплатно, если ты скажешь, что ты моя племянница. — Я не хочу татуировку. Я хочу, чтобы вы, блять, подписали бумажку. — Твоя проблема в том, что ты слишком торопишься! — Майкл ткнул в меня пальцем. — Жизнь — это не спринт, это марафон. И на марафоне нужно вешать гирлянды.       Я посмотрела на Пэм. Пэм посмотрела на меня. Она развела руками, мол, «я тут работаю, я смирилась, а ты сама виновата, что зашла». — Майкл, — сказала Пэм мягко. — Девушка хочет уйти. Давай просто подпишем и отпустим. — Ты всегда хочешь всех отпустить, Пэм! Это твоя проблема. Ты слишком отпускательная. А я — задерживательный. Мы балансируем друг друга. Как инь и ян. Только я инь, потому что я темнее и загадочнее. — Ты не темнее и не загадочнее, — сказал мужик с усиками, которого звали Оскар. — Ты просто не даёшь людям работать. — Оскар, ты гомофоб! — Я гей, Майкл. — Тем более! Гомофобы-геи — самые страшные. Я читал.       Оскар закрыл лицо руками. Я его понимала.       Я вздохнула. Мне просто нужна была подпись. Одна подпись. И я уйду. Нахрен. В закат. С концами. — Ладно. Хуй с вами. Одна гирлянда.       Майкл захлопал в ладоши так громко, что я чуть не оглохла.       Гирлянда оказалась длиной в семь метров. Майкл решил, что она должна идти через весь офис, от его стола до кофеварки, потом обратно, потом вокруг кулера, а потом «спиралью, как лапша, понимаешь?».       Я не понимала. Я вообще перестала что-либо понимать с того момента, как переступила порог этого ебанутого места.       Я стояла на стуле (моём стуле, одолжил Кевин, предварительно облизав ложку и вытерев её о свои штаны — я видела, я теперь не могу это забыть) и пыталась прикрепить пластиковые клипсы к подвесному потолку. Клипсы были китайскими, дешёвыми и ломались от одного моего взгляда. Я сломала четыре штуки, прежде чем поняла, что они вообще не предназначены для этого типа потолка. — Левее! — кричал Майкл снизу. — Правее! Нет, не так. Ты как моя мама, когда вешает шторы. Никогда не угадаешь. — Я не твоя мама. — Слава богу, — сказал он. И добавил после паузы: — У неё усы были.       Анджела захихикала. Я не стала оборачиваться. Если я увижу, что Анджела умеет хихикать, моя картина мира рухнет окончательно.       Через пятнадцать минут я держала в руках гирлянду, четыре сломанные клипсы, и моя шея затекла так, что я не могла повернуть голову. Пэм принесла мне воды. Стэнли даже не поднял головы от кроссворда — ему было насрать, и я его уважала за это. Анджела критиковала каждый мой шаг. — Снежинки должны смотреть в одну сторону. Это же логика. Даже ребёнок поймёт. — Я не ребёнок. — Это заметно. — Что ты сказала? — Ничего. Поправь третью снежинку. Она смотрит на меня. Я не хочу, чтобы на меня смотрели снежинки. Это пугает.       Кевин смотрел на мои ноги. Всё это время. Просто сидел и смотрел. Я сказала: — Кевин, ты можешь смотреть куда-нибудь ещё? — Куда? — спросил он с искренним любопытством. — На свою тарелку. На потолок. В окно. В вечность. — Я лучше на тебя.       Я решила, что это комплимент. Или диагноз. Или и то, и другое.       Пока я пыталась в четвёртый раз закрепить злосчастную гирлянду, ко мне подошёл Крид. Я его почти не замечала последние полчаса, потому что он сидел в своём углу и молчал. Зря я надеялась, что так и будет. — Привет, — сказал он. Голос — как если бы у асфальтоукладчика взяли интервью. — Здравствуйте, — ответила я, не оборачиваясь. Может, он уйдёт? Может, ему станет скучно? Может, он вспомнит, что ему нужно точить ещё один карандаш? — Крид. Я отвечаю за... — он задумался. — За то, что никто не проверяет. Классная гирлянда. — Спасибо. — В последний раз, когда я видел такую гирлянду, мы закапывали тело целых три дня.       Я замерла. Повернулась. — Что ты сказал? — Гирлянда была длиннее. Но снежинки такие же. — Он посмотрел на меня своими мутными глазами. — В девяносто первом. В Скрэнтоне. Не спрашивай, чьё тело. Не помню уже. Или помню, но не скажу. Адвокат не велит.       Он улыбнулся. У него не было двух зубов. Я подумала, что, возможно, эти два зуба как раз в том теле, которое они закапывали три дня. — У тебя хорошая энергия, — добавил Крид. — Такая... свежая. Как у человека, который ещё не подписал ничего важного. — Я не подписывала. — И не подписывай. Особенно если внизу мелким шрифтом. — Он подмигнул и ушёл.       Я посмотрела на Пэм. Пэм сидела с каменным лицом. — Он... он серьёзно? — спросила я шёпотом. — Мы не задаём вопросов, — ответила Пэм. — Ты привыкнешь. — Я не собираюсь привыкать. Я уйду через десять минут. — Конечно, — сказала Пэм с такой улыбкой, будто знала что-то, чего не знала я. И это «что-то» было страшным.       Я уже почти сломалась. Гирлянда висела (криво, с двумя снежинками не в ту сторону, но висела), снеговики стояли (один без шляпы, потому что Анджела сказала, что «шляпа — это не празднично, это чопорно», а второй — вверх ногами, потому что так решил Майкл), и я уже взяла накладную, чтобы Майкл наконец расписался.       И тут открылась дверь.       Вошел мужик. Я сначала подумала, что это бездомный, который забрёл не туда. Он был в грязной зелёной рубашке, с палкой в руке, с волосами, похожими на гнездо, и с таким видом, будто он только что победил медведя в драке и теперь ищет следующего противника. — Я вернулся! — объявил он громко. — Выживание в лесу завершено. Три дня. Два человека. Один нож. И никакой жалкой цивилизации! — Дуайт, у тебя в кармане GPS, — сказал кто-то из угла. Я не поняла кто. Я вообще уже плохо соображала. — GPS не считается! Это навигация, а не цивилизация! Я питался корой! Кора! И не просто корой, а корой дуба! Знаете, сколько витаминов в дубовой коре? — Ноль, — сказал Оскар. — Неправильно! Два! Я насчитал два! — Дуайт заметил гирлянду. Его лицо стало серьёзным. Очень серьёзным. Будто он увидел врага. — Что это? Почему здесь гирлянда? Майкл, это твоих рук дело? — Это дело рук нашей новой сотрудницы! — Майкл указал на меня. — Она курьер, но теперь она часть семьи. Она вешала гирлянду почти час. У неё талант. — Плохая работа. Талант скрытый, пусть и дальше скрывает, — сказал Дуайт, осмотрев потолок. Его глаза сузились. Он подошёл к гирлянде, пощупал клипсы, покачал головой. — Снежинки криво. Крепления ненадёжные. При малейшей вибрации гирлянда рухнет. — У нас нет вибраций, Дуайт, — сказала Анджела. — А что если я начну вибрировать? Ты подумала об этом? Я могу вибрировать. У меня есть навык.       И он начал трястись. Серьёзно. Как отбойный молоток. Как стиральная машина на отжиме. Как человек, который решил доказать свою правоту ценой собственного достоинства. — Видишь? Вибрация. А теперь представь, если я пройду под гирляндой. Трагедия. Иски. Слёзы. Смерть от удушья гирляндой — это не шутки. Я читал. — Ты не читал, — сказал Оскар. — Я читал. В интернете. Там было написано «человек подавился гирляндой». Я запомнил. Потому что это важно.       Я посмотрела на Дуайта. Потом на гирлянду. Потом на Майкла, который всё ещё держал ручку над накладной, но не писал. — Подпишите, — сказала я. Голосом, в котором не осталось ничего человеческого. Только усталость. Чистая, бесконечная усталость. — Подпишу, — сказал Майкл. — Но сначала — тост! За новую сотрудницу! Джейн! — Меня зовут не Джейн. Я не представлялась. — Какая разница? Ты теперь часть семьи. А в семье всех называют одинаково. Например, «дорогая» или «эй ты». Я буду звать тебя «Эй Ты». Идёт? — Подпиши уже накладную. — Язык! — снова возмутилась Анджела. — Пошла ты, Анджела.       Она открыла рот. Закрыла. Отвернулась. Я выиграла этот раунд.       Майкл наконец подписал. Поставил закорючку, отпечаток пальца (грязным пальцем, блять, прямо поверх моей чистой накладной) и даже нарисовал смайлик. — Держи, — сказал он. — Ты теперь свободна. Но приходи завтра. У нас будет вечеринка по случаю вторника. Я куплю пиццу. Ты любишь пиццу? — Я люблю тишину. — Тишина — это скучно. А пицца — это весело. Приходи. Я буду ждать. Мы все будем ждать. Даже Стэнли. Стэнли, ты будешь ждать? — Я буду ждать пенсии, — сказал Стэнли, не поднимая головы. — Он будет ждать! — обрадовался Майкл.       Я вышла из офиса. Прошла по коридору. Спустилась на лифте. Вышла на парковку.       Села в машину.       Закрыла дверь.       В машине было тихо. Холодно. Пахло пластиком, старыми чипсами и моей несбывшейся мечтой о нормальной работе.       Я сидела. Смотрела на руль. На коробку передач. На накладную, которую наконец подписали. На грязный отпечаток пальца. На смайлик.       Я провела там сраный час. Час из моей жизни, который я никогда не верну. Я вешала гирлянду для компании, которая торгует бумагой в двадцать первом веке. Я слушала про трупы, конопляное печенье, вибрацию, шалаши из слюны и Кевина, который смотрел на мои ноги так, будто они были единственной радостью в его жизни.       Крид сказал про тело. Дуайт трясся как ненормальный. Анджела ненавидела снежинки. Майкл нарисовал смайлик.       Я уткнулась лбом в руль. Сидела так пять секунд. Потом подняла голову. Посмотрела в зеркало заднего вида на дверь этого грёбаного офиса. И знаете что?       Я завела машину. Включила радио. Уехала.       Но на следующее утро, когда начальник спросил, кто повезёт рождественские шары и носки на тот же адрес, почему-то сказала: — Я.       И сама не поняла, зачем.       Может, чтобы посмотреть, что там Крид закапывает.       Может, чтобы сказать Кевину, чтобы он смотрел в вечность.       Может, чтобы увидеть, как Майкл в следующий раз опозорится.       Или, может, просто потому, что в этом безумном, кривом, пахнущем коноплей офисе было живее, чем в моей нормальной, скучной, правильной жизни.       Не знаю. Все-таки не стоило пробовать печенья с коноплей. Это было лишним.       Но на следующий день я поехала.       Господи, помоги мне.