...

*** Её звали Се́вера. Даже её имя было пропитано холодом — жгучим и пронзительным. Казалось, что она выточена изо льда. Она редко улыбалась, реже — смеялась и почти никогда не была ласковой. Её холодность была выражена в каждой детали её внешности: чёрные волосы, непоколебимая осанка, тихий, но едкий голос, взгляд — настолько же спокойный, насколько и убийственный — и... Руки. Пожалуй, её сухие ладони, изъеденные пылью и медикаментами, с колючей, шершавой кожей, замерзающие моментально, стоило ей выйти на улицу, были главной деталью... Для меня. Ей было, кажется, немного за двадцать, может, чуть больше — я никогда не спрашивал, не уточнял, но она была маленькой, худой и почти не выглядела рядом со мной как взрослая девушка — это выдавали лишь тяжёлый взор (то был взор человека, который уже точно повидал что-то в этой жизни), мелкие морщинки на лице и её частые, далеко не подростковые рассуждения: она, по моим ощущениям, знала всё. Я не успевал за её мыслями, но мне нравилось её слушать, вопреки её вере в то, что её голос противен. Мне было почти шестнадцать. Мы оба не могли дать чёткого объяснения тому, почему взрослая девушка общается с пятнадцатилетним мальчишкой: я списывал всё на судьбу (в конце концов ведь она всё же сняла комнату именно в этом районе, она всё же заметила «смешного мальчика» на остановке, а я точно не просто так помахал рукой «фармацевту со слишком знакомым лицом»), она — пыталась уйти в психологию. Корила себя. Твердила, что это, конечно, всё странно. И выходила ко мне по ночам всё равно. Мы гуляли обычно в лесу, расположенном неподалеку от нашего захудалого райончика — он даже назывался смешно: «Паучий тупик». Ночь, тьма, луна на звёздном небе, искривлённые ветви, красивые в своей уродливости... И двое сумасшедших. Когда она не рассказывала мне о чём-то высоком, то болтать обычно начинал я: я болтал о своей бывшей Джинни, о том, что я с ней только ради секса и статуса, болтал о своих друзьях, болтал о том, что живу с мамой, а у отца давным-давно другая семья, болтал об уроках в школе и о том, как мне нравится баскетбол. Она, как и я — её, слушала внимательно, а ещё забавно ужасалась тому, что я в свои пятнадцать — гораздо опытнее, чем она. Она не говорила напрямую, но я почему-то знал и так: она девственно чиста. В какой-то из таких моментов это и случилось: она непринуждённо, будто делала так всегда, взяла меня за руку. Пока я смотрел с нервным трепетом на наши сцеплённые ладони, её шаг даже не сбился: она спокойно шествовала вперёд, степенно размышляя вслух о, кажется, недавно прочитанной книге. И, знаете, быть может, это было глупо, но первой мыслью моей было тогда: мне стоит её поцеловать? Не стоило. Я решил, что не стоило. Наверное, впервые в жизни не ошибся. Её руки были холодные, и я сжимал их: то ли нежно, то ли слишком сильно. Не знаю. Я хотел согреть её, отогреть, хотел, чтобы она — вся такая ледяная — растаяла для меня и одновременно мне вполне хватало с головой и этого короткого снисхождения. С того раза она стала брать меня за руку на каждой прогулке. Мне было пятнадцать. Ей — немного за двадцать. Её ладони мёрзли, и я грел их в своих. И я, и она старались делать вид, что это — нормально. Нормальным это, отнюдь, не было. Я знал, что она боится — иначе бы не смотрела так упрямо вперёд каждый раз, когда брала меня за руку. Я знал, что нам нельзя — ничего нельзя. Только это единственное соприкосновение оставалось чем-то разрешённым — чем-то только нашим. Она часто меня била. Я знал, что она это делает не со зла: я видел, что она просто не научена по-другому. Порой и сама она, ударив меня, почти сразу же в ужасе глядела на свои руки и бросала едва слышимое: «Прости, Поттер». Я не мог простить — я ведь даже не злился. «Поттер». Я всегда был Поттером, никогда — Гарри. Моё имя сорвалось с её губ лишь один раз — во время очередной нашей прогулки. Я не мог догадаться в тот миг, что это — преддверие конца; конца всего, что мы так неумело с ней возводили. — Гарри... Ты считаешь это всё неправильным? — её голос был печальнее обычного. Я чувствовал вину, в которой она себя утопила. Я запнулся тогда. Затем, наверное, уставился на неё — не очень красиво. Потом... Подбирал ответ. Я никогда не был красноречивым, знаете... И тогда я тоже не справился. — Это ведь и так неправильно, Севера? — я смотрел вопросительно. Я не знал, как мог ответить иначе, ведь от неё я только и слышал это: «Неправильно». Она твердила это так часто, что это выбилось у меня на подкорке мозга: мы — неправильные. Но я — в отличие от неё — совсем не видел в этом ничего плохого. И сейчас — повзрослев — если честно, не вижу всё равно. Её выточенный профиль вмиг окаменел, но она продолжила — через силу, перешагивая даже собственную гордость в тот момент: — Но я ведь... Не перехожу границы? Не перехожу, Гарри? — это не было заискивание преступницы, совращающей ребёнка, это было отчаяние запутавшейся в себе девушки, боящейся собственных действий — хотя она никогда не делала ничего по-настоящему плохого. Мне стоило заткнуться. Или ответить по-другому. А я — дурной — решил поиграть в честность. — Ну, знаешь, когда ты берёшь меня за руку, — я заговорил об этом легко и даже весело: — Я думаю о том, что это призыв к поцелую, но... Руку она в тот миг выдернула. И я пытался, правда, пытался что-то лепетать — и про то, что не обязательно вестись на поводу у общества, и про то, что чьё-то странное — для кого-то абсолютно нормально, но ей это уже было не нужно — она всё услышала. По домам мы впервые шли в тишине. Меня ждала разъярённая мама, не догадывающаяся о том, с кем я гуляю каждую ночь; Северу — привычное ей одиночество и изъедающие её мысли. Мы долго потом не виделись. Я думал о ней — часто думал. Думал о том, что мне, пожалуй, не стоило начинать подобное, будучи в отношениях с другой девушкой (впрочем, совсем скоро мы с Джинни и расстались), думал о том, что я мог бы показать ей ту любовь, которую она так и не встретила в своей жизни, думал об её губах — она часто кусала их во время прогулок. Я мог бы их целовать — и это было бы лучшим событием моей жизни, даже если это означало бы, что после поцелуев мои щёки будут гореть от пощёчин. Я думал о том, что не подхожу ей. Кем я был? Мальчишкой, играющим в баскетбол, курящим в тайне от мамы и не знающим, куда податься после школы, с нелепым шрамом на лбу — неудачно упал в детстве. Она была... Она была всем. Я всё же смог поймать её у её работы — спустя примерно месяц после нашего неловкого разговора. Было ещё холоднее, чем обычно, несмотря на то, что была весна. — Я хочу проводить тебя. Можно? Севера — пусть и выглядела испуганно в первую секунду — не прогнала меня. Повела плечом и почти равнодушно кинула: — Если так хочешь. Я всё ждал, что она возьмёт меня за руку, но она просто шла... Я не сдержался: — Руки не замёрзли? Она вздрогнула, а затем словно спохватилась, что-то пробормотала и... Она натянула на руки чёртовы перчатки. На улице был апрель... Моей ладони вполне хватило бы. И мы оба это знали. Она не смотрела на меня, а у меня сердце... Дребезжало так, что мне казалось, будто я умру — прямо перед ней. Упаду и более никогда не встану. Всё разбивалось на кусочки. Я глядел на неё с пониманием одного: не уберегли. Мы не уберегли друг друга. Возможно, мне нужно было в тот момент сдержаться. Но я снова не сумел. Схватив её за руку, я сорвал чёрную перчатку и, притянув, бледную, маленькую, холодную ладонь к своему лицу — расцеловал! То была боль, то был крик. То был способ выразить любовь — детский, неумелый, глупый, и всё же. Я покрывал её сухую кожу быстрыми поцелуями, не замечая, как она дрожит... Получающий всегда всё, что хочу, тогда я, видно, рассчитывал снова на это. Севера ударила меня. Мне пришлось взглянуть на неё. Она плакала. Она впервые передо мной плакала. Её рука, расцелованная мной, тряслась также, как и та, которой она меня ударила — сильнее обычного. Она была в истерике — я видел это. Я хотел... Я так хотел обнять её, сказать, что я рядом, что я люблю её, что... Она ушла. Убежала практически. В руке у меня от неё осталась лишь эта пресловутая, глупая чёрная перчатка... Я хотел швырнуть её подальше с гневом. Не смог — обессиленно преподнёс к губам... Моё изломленное «Прости» Севера так и не услышала. Мы больше никогда не виделись. Она уехала, не попрощавшись, — я не знал, куда, и не знаю до сих пор... Мне было пятнадцать. Ей — чуть больше двадцати. Я был слишком неопытен и юн. Она — чересчур боязлива и мудра. Мы и вправду были... Неправильными, но красивыми в своей уродливости, как и те ветви, под которыми мы бродили каждую ночь. Жаль, что я так и не сумел ей этого тогда сказать.