Часть 2

«Иногда, чтобы спасти человека, нужно разрезать его грудную клетку. А чтобы достучаться до женщины, нужно разрезать её броню. Второе — гораздо сложнее и опаснее».

--- Кабинет Павловой. Раннее утро. Ирина Алексеевна вошла в кабинет ровно в семь пятнадцать — на пятнадцать минут раньше обычного. Она не спала почти всю ночь, прокручивая в голове вчерашний вечер: его руки, его голос, его пиджак на её плечах. И этот проклятый приступ, свидетелем которого он стал. Она включила свет, бросила сумку на стул и замерла. На спинке её рабочего кресла, аккуратно сложенный, висел его пиджак. Тёмно-синий, из мягкой ткани, с едва уловимым запахом — смесью больничного антисептика, табака и чего-то терпкого, мужского. Она смотрела на него несколько секунд, испытывая сложную, почти физически ощутимую гамму чувств: благодарность за то, что он не ушёл, не испугался, помог. Стыд — жгучий, липкий — за то, что он видел её такой. И раздражение — на него, на себя, на весь этот дурацкий пиджак, который лежал здесь, как немой укор. Она резко сняла трубку внутреннего телефона. — Нина Дмитриевна, зайдите ко мне. Через минуту в дверь постучали, и на пороге появилась главная медсестра — неизменная, всезнающая, с вечным блокнотом в руках. — Вызывали, Ирина Алексеевна? — Да. — Павлова кивнула на пиджак. — Верните это Лазареву. И передайте, чтобы впредь не забывал свои личные вещи в моём кабинете. Здесь не гардероб. Нина Дмитриевна взяла пиджак, аккуратно перекинула через руку. Её лицо осталось непроницаемым, но в глазах, обрамлённых мелкими морщинками, промелькнуло что-то похожее на понимание. Она знала. Она всегда всё знала. — Будет исполнено, Ирина Алексеевна. Что-то ещё? — Нет. Идите. Когда дверь закрылась, Павлова опустилась в кресло и потёрла виски. Голова гудела, как после долгой операции. Она открыла ежедневник, пробежала глазами список дел на сегодня: планёрка, консультация в нейрохирургии, встреча с поставщиками оборудования, разбор жалобы от родственников пациента. И где-то между строк — он. Всегда он. Как заноза, которую невозможно вытащить. Она захлопнула ежедневник и подошла к окну. За стеклом медленно просыпалась Москва — серая, суетливая, равнодушная. «Соберись, Павлова, — приказала она себе. — Ты главный врач. Ты не имеешь права на слабость. Особенно перед ним». --- Ординаторская. Утро. В ординаторской, как всегда, было шумно. Брагин, устроившись на подоконнике с кружкой чая, в красках расписывал вчерашний футбольный матч. Куликов, зевая, просматривал карточки пациентов. Фаина Игоревна Усова, старшая медсестра, сварливо пересчитывала бланки направлений. Дверь открылась, и в комнату вплыла Нина Дмитриевна с пиджаком в руках. Все взгляды мгновенно устремились к ней. — Константин Германович, — произнесла она громко, чтобы слышали все, — Ирина Алексеевна просила вернуть вам вашу вещь. И передать, чтобы вы впредь не забывали свои личные вещи в её кабинете. В ординаторской повисла секундная тишина, а потом грянул взрыв хохота. Брагин едва не подавился чаем. — Костик! — завопил он, спрыгивая с подоконника. — Ты уже вещи у главврача забываешь? Что дальше? Зубная щётка? Тапочки? Сменное бельё? — Олег, заткнись, — беззлобно отозвался Костя, забирая пиджак. Его уши предательски покраснели, но он старался сохранять невозмутимый вид. — Ничего такого. Просто вчера забегал к Ирине Алексеевне по рабочему вопросу, жарко было, снял. Забыл. — Жарко ему было, — хмыкнул Куликов, отрываясь от карточек. — В кабинете у Павловой всегда холодно, как в морге. Что-то ты, Костик, темнишь. — Ничего я не темню, — Костя накинул пиджак на спинку стула и демонстративно уткнулся в свои бумаги. — Работать идите, сплетники. Нина Дмитриевна, наблюдавшая за этой сценой, подошла к нему ближе и, понизив голос так, чтобы слышал только он, сказала: — Константин Германович, вы бы поаккуратнее со своими... порывами. Ирина Алексеевна — женщина сложная. И то, что вы видели вчера... — она сделала многозначительную паузу, — не для чужих глаз. Берегите её. И себя. Костя поднял на неё взгляд. В глазах Нины Дмитриевны не было ни осуждения, ни насмешки — только странная, почти материнская тревога. — Я ничего такого не видел, Нина Дмитриевна, — тихо ответил он. — И я не собираюсь ей вредить. Вы же меня знаете. — Знаю, — она вздохнула. — Потому и говорю. Будьте осторожны. Она сейчас очень уязвима, хоть и строит из себя железную леди. Она отошла, а Костя остался сидеть, глядя в одну точку. «Уязвима». Это слово не вязалось с образом Павловой — холодной, язвительной, неприступной. Но он видел её вчера. Видел, как дрожали её руки, как она задыхалась, как в её глазах плескался самый настоящий, животный страх. И это зрелище не отпускало его всю ночь. --- Конференц-зал. Планёрка. Ровно в восемь сорок пять Павлова вошла в конференц-зал. Сегодня она была ещё более собранной и холодной, чем обычно. Чёрный брючный костюм, белоснежный халат, волосы стянуты в тугой узел, на лице — ни тени эмоций. Она не шла — маршировала, как солдат на плацу. — Доброе утро, коллеги, — произнесла она, занимая место во главе стола. — Начнём. Планёрка проходила в ускоренном режиме. Павлова раздавала поручения резко, отрывисто, не глядя на того, к кому обращалась. — Пастухов, отчёт по летальности за прошлую неделю — мне на стол до обеда. Брагин, вы вчера задержали выписку пациента из седьмой палаты. Причина? — Ирина Алексеевна, там анализы пришли поздно, я не мог... — Меня не интересуют оправдания. Пациент должен быть выписан сегодня. Куликов, вы ассистируете на плановой холецистэктомии в одиннадцать. Ханина, проверьте готовность второй операционной. Она перечисляла задачи, как автоматная очередь, и все сидели, вжав головы в плечи. Костя ждал своей очереди, заранее зная, что ничего хорошего не услышит. — Лазарев, — наконец произнесла она, и её голос стал ещё на градус холоднее. — Вы сегодня работаете с ординаторами в приёмном покое. Разбор первичных пациентов, сортировка. В операционную — только по остаточному принципу. Костя почувствовал, как внутри всё закипает. Она намеренно отстраняла его от настоящей работы, запихивала в рутину, с которой справился бы любой интерн. — Ирина Алексеевна, — он поднял руку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Позвольте уточнить. Вчера мы с вами успешно провели сложнейшую операцию на аорте. Сегодня вы отправляете меня... сортировать насморки? В зале стало тихо. Все замерли. Павлова медленно подняла на него глаза, и в этом взгляде было столько льда, что, казалось, температура в комнате упала на несколько градусов. — Константин Германович, — произнесла она раздельно, — я не обязана перед вами отчитываться о своих кадровых решениях. Вы будете работать там, где я сочту нужным. Если вас что-то не устраивает, дверь открыта. Это был удар под дых. Публичный. Унизительный. Костя сжал челюсти так, что заскрипели зубы. — Меня всё устраивает, Ирина Алексеевна, — выдавил он. — Приёмный покой так приёмный покой. — Вот и славно, — она уже перевела взгляд на следующего сотрудника. — Продолжим. После планёрки, когда все выходили, Брагин догнал Костю в коридоре. — Костик, ну ты чего? Она же тебя специально провоцирует. Не ведись. — Я и не ведусь, — Костя пожал плечами, но в его глазах горел недобрый огонь. — Просто пытаюсь понять, что я ей сделал. Кроме того, что хорошо делаю свою работу. — Может, именно это ей и не нравится? — предположил Брагин. — Что ты слишком хорошо делаешь свою работу? Костя ничего не ответил. Он ускорил шаг и свернул в сторону приёмного покоя. --- Приёмный покой. Работа с ординаторами. В приёмном покое было, как всегда, шумно и суетно. Пациенты на каталках, встревоженные родственники, фельдшеры скорой с носилками. Костя стоял у стойки регистрации и просматривал карточки, когда к нему подошли двое ординаторов — молодой парень и девушка, оба с горящими глазами и ещё не выветрившимся студенческим энтузиазмом. — Константин Германович, мы к вам на практику, — отрапортовал парень. — Я Соколов Артём, это Малышева Катя. Мы с кафедры пластической хирургии, от профессора Кривицкого. Костя на мгновение замер. Кривицкий. Тот самый Гена, муж Павловой, который, по слухам, пытается её вернуть. Он видел его пару раз в коридорах — высокий, седовласый, с вечно недовольным выражением лица. И теперь его студенты будут путаться под ногами. — Отлично, — Костя кивнул. — Значит так, будущие светила пластической хирургии. Здесь вам не ринопластику делать и не грудь увеличивать. Здесь — экстренная хирургия. Кровь, грязь, смерть. Кто не готов — может прямо сейчас развернуться и уйти. Нет? Тогда слушайте меня внимательно. Он раздал им задания, объяснил, как заполнять карточки, на что обращать внимание при первичном осмотре. Ординаторы слушали, кивая, но Костя видел — они пока не понимают, куда попали. Через час, когда привезли мужчину с ножевым ранением брюшной полости, Костя позвал их с собой в смотровую. — Так, Соколов, что видите? — спросил он, показывая на рану. — Э-э-э... колото-резаная рана в эпигастральной области, — неуверенно начал Артём. — Возможно, повреждение желудка или... — «Возможно»? — Костя резко оборвал его. — Здесь нет «возможно». Здесь есть только «да» или «нет». И ответ вы должны дать через тридцать секунд, иначе пациент умрёт. Ещё раз: что видите? Парень побледнел, замялся. Костя вздохнул и начал объяснять сам, показывая на признаки внутреннего кровотечения, на напряжение мышц, на характер боли. Он был резок, требователен, но при этом чётко и понятно доносил информацию. После осмотра, когда пациента увезли в операционную, Катя Малышева тихо сказала подруге (так, что Костя услышал): — Слушай, он, конечно, страшный, но как же он круто всё объясняет. Не то что профессор Кривицкий — тот всё про свои заслуги рассказывает да про Израиль. Костя усмехнулся про себя. Значит, Кривицкий и в университете такой же. Впрочем, чему удивляться. --- Столовая. Обед. Костя сидел за столиком с Брагиным и Куликовым, ковыряя вилкой больничный шницель. Аппетита не было. Настроение было на нуле. — Костик, ну не кисни, — Брагин хлопнул его по плечу. — Она сегодня на всех наорала. Не только на тебя. — На меня — особенно, — мрачно ответил Костя. — И ты знаешь, за что. — За то, что ты вчера пиджак у неё забыл? — хмыкнул Куликов. — Может, она решила, что ты к ней клеишься? — Я не клеюсь, — Костя отодвинул тарелку. — Я просто... волнуюсь за неё. Брагин и Куликов переглянулись. — Волнуешься? — переспросил Брагин. — Костик, ты это... ты чего, влюбился, что ли? — С ума сошли? — Костя фыркнул, но уши снова предательски покраснели. — Просто она главврач, и если с ней что-то случится, кто будет отделением руководить? Пастухов? Он хороший мужик, но не лидер. — Ну-ну, — протянул Куликов. — Скажи ещё, что тебе её здоровье важно исключительно в профессиональном плане. В этот момент дверь столовой открылась, и вошла Павлова. Все разговоры мгновенно стихли. Она прошла к стойке раздачи, взяла стаканчик чёрного кофе и, не глядя по сторонам, направилась к выходу. Проходя мимо их столика, она на секунду задержала взгляд на Косте — холодный, ничего не выражающий. И вышла. — Видал? — прошептал Брагин. — Как посмотрела! Как будто ты ей лично всех пациентов перерезал. Костя ничего не ответил. Он смотрел на закрывшуюся дверь и чувствовал, как внутри закипает бессильная злость. Что он ей сделал? Почему она так с ним? Неужели за десять лет знакомства он не заслужил хотя бы капли человеческого отношения? --- Коридор у кабинета Павловой. Время после обеда. Кривицкий появился в Склифе около трёх часов дня. Он шёл по коридору своей особой, чуть вальяжной походкой, с кожаным портфелем под мышкой, и выглядел как человек, который точно знает, куда и зачем идёт. На самом деле он нервничал. Вчерашний разговор с Ириной не выходил у него из головы. Она была с ним холодна, как никогда. И он решил, что пора действовать. В руке он держал небольшой бумажный пакет — травяной сбор, который ему посоветовала знакомая фитотерапевт. «Для нервной системы, для женщин в период стресса». Он купил его специально для Иры, надеясь, что этот жест заботы растопит лёд. Он остановился у двери её кабинета и уже потянулся, чтобы постучать, как дверь распахнулась сама. На пороге стояла Павлова с кипой бумаг в руках. — Гена? — она удивлённо приподняла бровь. — Что ты здесь делаешь? — Ира, я к тебе, — он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Вот, принёс тебе. Это травяной сбор. Очень хороший. Для нервов. Ты в последнее время такая напряжённая... Она посмотрела на пакет так, будто он протянул ей дохлую мышь. — Гена, я главный врач, а не твоя пациентка. Свои настойки оставь для студенток, которые в тебя влюблены. Мне они без надобности. — Почему ты такая? — он обиженно поджал губы. — Я же помочь хочу! Я волнуюсь за тебя, Ира. Ты сама не своя последнее время. Может, тебе отдохнуть? Давай съездим куда-нибудь на выходные? Как раньше? — Как раньше уже не будет, Гена, — её голос стал ледяным. — И я просила тебя не появляться в Склифе без повода. У тебя есть повод? — Я... я просто хотел увидеть тебя, — растерялся он. — Мы же всё-таки муж и жена. Имею я право? — Право ты имеешь только на то, что я тебе позволяю, — отрезала она. — А сейчас я тебе позволяю только одно: уйти. Иди, читай свои лекции. Студенты, наверное, заждались. Она развернулась и зашла обратно в кабинет, захлопнув дверь перед его носом. Кривицкий остался стоять в коридоре с дурацким пакетом в руке, чувствуя себя полным идиотом. Мимо прошла какая-то медсестра, бросила на него любопытный взгляд и поспешно отвернулась. Он вздохнул, сунул пакет в портфель и побрёл к выходу. «Ничего, — утешал он себя. — Она всегда была такой. Но я не сдамся. Я верну её. Чего бы мне это ни стоило». --- Квартира Кости. Вечер. Костя вернулся домой поздно. День в приёмном покое вымотал его морально больше, чем самая сложная операция. Однообразная рутина, бесконечные карточки, капризные пациенты — всё это было не для него. Он чувствовал себя львом, посаженным в клетку. В квартире горел свет. Илья, его приёмный сын, сидел на кухне и делал уроки. Увидев Костю, мальчик отложил тетрадку и улыбнулся. — Пап, ты чего такой хмурый? Опять на работе проблемы? — Да так, сынок, — Костя потрепал его по волосам и сел рядом. — Ничего серьёзного. Как у тебя дела? Как дзюдо? — Нормально, — Илья пожал плечами. — Тренер сказал, что у меня хорошая реакция. Может, на соревнования поеду. — Это здорово, — Костя улыбнулся. — Я горжусь тобой. Они поужинали вместе. Илья рассказывал о школе, о друзьях, о том, как они с пацанами играли в футбол на перемене. Костя слушал, задавал вопросы, смеялся, и постепенно напряжение дня отпускало его. — Пап, а ты почему грустный? — вдруг спросил Илья, глядя на него серьёзными глазами. — Я же вижу. Ты устал? — Устал, — честно ответил Костя. — Но это не страшно. Главное, что у нас с тобой всё хорошо. — У нас — да, — кивнул Илья. — А у тебя на работе что-то не так? Эта твоя начальница опять на тебя кричала? Костя усмехнулся. От Ильи ничего не скроешь. — Кричала. Но она на всех кричит. У неё работа такая. — А мне кажется, она просто одинокая, — задумчиво сказал Илья. — И злая, потому что одинокая. Может, ей просто не хватает кого-то, кто бы её понял? Костя посмотрел на сына с удивлением. Иногда этот мальчишка выдавал такие вещи, что становилось не по себе. — Может быть, — тихо ответил он. — Может быть. Позже, когда Илья уснул, Костя сидел на кухне с кружкой чая и смотрел в окно. Слова сына не выходили у него из головы. «Одинокая. Злая, потому что одинокая». Он вспомнил её лицо вчера, в кабинете — потерянное, испуганное, совсем не похожее на ту железную леди, которую все знали. Вспомнил, как дрожали её руки, как она вцепилась в его ладони, ища опору. Он не знал, что у неё за проблемы. Не знал, почему она так яростно отталкивает всех, кто пытается приблизиться. Но он вдруг понял, что не может просто пройти мимо. Даже если она будет колоть его своими язвительными замечаниями. Даже если будет выгонять каждый день. Он будет рядом. Потому что так правильно. Телефон завибрировал. Сообщение от Нины Дмитриевны: «Константин Германович, срочно приезжайте. Массовое ДТП на МКАДе. Нужны все хирурги». Костя вскочил, на ходу набрал номер матери — Мария Валерьевна, приезжай, посиди с Ильёй — и через пять минут уже мчался в Склиф. --- Приёмный покой. Ночь. В приёмном покое царил хаос. Каталки с пострадавшими, крики, стоны, бегающие медсёстры, фельдшеры с носилками. Павлова стояла в центре этого бедлама, как капитан на мостике тонущего корабля, и раздавала команды. — Этого — в первую операционную, готовить к лапаротомии! Этого — на КТ, срочно! Брагин, возьмите пациента с травмой грудной клетки! Куликов, вы на сортировке! Костя подбежал к ней, на ходу натягивая халат. — Ирина Алексеевна! Я здесь. Куда мне? Она бросила на него быстрый взгляд — оценивающий, цепкий — и кивнула на каталку с мужчиной, который был без сознания, весь в крови. — Лазарев, это ваш. Разрыв печени, внутреннее кровотечение, состояние критическое. Справитесь? Он посмотрел на пациента, потом на неё. — Справлюсь, Ирина Алексеевна. — В четвёртую операционную. Я буду ассистировать. Он удивлённо приподнял бровь, но ничего не сказал. Сейчас было не до вопросов. --- Операционная. Операция была на грани возможного. Разрыв печени — одна из самых сложных и кровавых травм в абдоминальной хирургии. Счёт шёл на минуты. Костя работал быстро, чётко, без единого лишнего движения. Павлова ассистировала ему молча, подавая инструменты, и он чувствовал её взгляд на своих руках. — Давление падает! — крикнула Ханина. — Восемьдесят на сорок! Тахикардия! — Вижу, — Костя стиснул зубы. — Ирина Алексеевна, мне нужен зажим Сатинского. И тампонада. Она подала зажим, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Он даже не заметил — слишком был сосредоточен. — Кровотечение продолжается, — констатировал он. — Нужно пережать печёночную артерию. Но есть риск некроза. — Пережимайте, — коротко сказала Павлова. — Я беру ответственность на себя. Он посмотрел на неё — в её глазах не было ни тени сомнения. Она доверяла ему. В этот критический момент она доверяла ему, как равному. Он наложил зажим. Кровотечение остановилось. — Давление стабилизируется, — сообщила Ханина через минуту. — Девяносто на шестьдесят. — Хорошо, — выдохнул Костя. — Теперь будем шить. Он работал ещё около часа, восстанавливая повреждённые сосуды и ушивая разрывы. Павлова помогала ему, и их тандем снова работал как идеально отлаженный механизм. В операционной не было начальника и подчинённого — были два хирурга, спасающие жизнь. Когда последний шов был наложен, и пациента перевели в реанимацию, Костя стянул перчатки и маску и устало привалился к стене. Павлова стояла рядом, вытирая руки. — Неплохо, Лазарев, — произнесла она своим обычным, сухим тоном. — Пациент будет жить. — Спасибо, Ирина Алексеевна, — он посмотрел на неё. — И спасибо, что доверились мне. С артерией. Она пожала плечами. — Это было единственно верное решение. Я просто его подтвердила. — И всё же, — он улыбнулся усталой, но искренней улыбкой. — Я же говорил, что аллергология — не моё. Моё место здесь. Она молчала, глядя на него. В её глазах он увидел что-то новое — не холод, не раздражение, а... уважение? Признание? — Я подумаю над вашей просьбой о полной ставке, Константин Германович, — наконец сказала она. — Но ничего не обещаю. Это был прорыв. Маленький, крошечный, но прорыв. Костя почувствовал, как внутри разливается тепло. — Я и не прошу обещаний, Ирина Алексеевна. Просто... спасибо. Она кивнула и вышла из предоперационной. Костя смотрел ей вслед и улыбался. --- Кабинет Павловой. Глубокая ночь. Ирина сидела в своём кабинете одна. Ночь за окном была тихой и тёмной. Больница постепенно затихала, переходя на ночной режим. Она устала. Смертельно устала. Но спать не хотелось. В голове крутились обрывки дня: его взгляд на планёрке, его руки, спасающие пациента, его улыбка в предоперационной. Она открыла ящик стола, чтобы достать папку с отчётами, и замерла. Там, аккуратно сложенный, лежал его пиджак. Она так и не вернула его. Или Нина Дмитриевна не забрала. Или она сама, подсознательно, оставила его здесь. Она достала пиджак, поднесла к лицу. От ткани пахло им — антисептиком, табаком, чем-то тёплым и мужским. Она закрыла глаза и на мгновение позволила себе просто дышать этим запахом. «Что ты со мной делаешь, Лазарев?» — прошептала она одними губами. Потом резко, словно опомнившись, положила пиджак обратно в ящик и задвинула его. Встала, поправила халат, посмотрела на своё отражение в тёмном окне. — Ты главный врач, Павлова, — сказала она себе. — Ты не имеешь права на слабость. Особенно перед ним. Она выключила свет и вышла из кабинета. Но где-то глубоко внутри, в самой потаённой части её души, уже поселилось что-то новое. Тёплое. Живое. И она не знала, что с этим делать.