Часть 4

«В хирургии есть правило: не режь лишнего. В отношениях с главврачом это правило работает вдвойне. Но кто сказал, что Лазарев умеет следовать правилам?»

--- Кабинет Павловой. Раннее утро. Ирина Алексеевна переступила порог кабинета ровно в семь ноль-ноль. Мартовское утро за окном было серым и промозглым, и в кабинете, как всегда, царил холод — старая больничная вентиляция работала из рук вон плохо. Она поёжилась и, не раздумывая, сняла с вешалки у двери кардиган. Тот самый, изумрудно-серый, крупной ручной вязки. Накинула на плечи поверх белого халата. Мягкая шерсть альпаки обняла плечи, как тёплые ладони. Ирина на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе эту маленькую слабость. В конце концов, кто увидит? Она одна. Она села за стол, открыла ежедневник. Дел было — не продохнуть. Через две недели плановая проверка из Минздрава, и это означало, что каждая бумажка, каждая история болезни, каждый протокол операции должны быть в идеальном порядке. Она уже представляла, сколько бессонных ночей ей предстоит. Но мысли, как назойливые мухи, крутились вокруг другого. Её взгляд непроизвольно скользнул к шкафу — туда, где на верхней полке, за коробками с документами, лежал его пиджак. Она знала, что он там. Знала и ничего не могла с собой поделать. Она встала, подошла к шкафу, достала пиджак. Повертела в руках. От ткани всё ещё исходил едва уловимый запах — смесь табака, больничного антисептика и чего-то терпкого, мужского. Запах, который она узнала бы из тысячи. «Хватит», — сказала она себе. Это невыносимо. Она — главный врач, а не девочка, коллекционирующая вещи понравившегося мальчика. Пиджак должен вернуться к владельцу. Сегодня же. Она аккуратно сложила его и положила в свою сумку. Потом, подумав, переложила в пакет. Нет, не пакет. Просто так, в руках. Она отнесёт его сама. Без посредников. Без этих многозначительных взглядов Нины Дмитриевны. Просто оставит в ординаторской, и дело с концом. Зазвонил телефон. Минздрав. — Павлова. Слушаю. — Ирина Алексеевна, доброе утро. Подтверждаем даты проверки: с двадцать третьего по двадцать пятое марта. Комиссия будет работать в отделении неотложной хирургии. Просьба подготовить всю документацию за последний квартал. — Документация будет готова, — сухо ответила она. — Спасибо за предупреждение. Она положила трубку и потёрла виски. Двадцать третье марта. У неё меньше двух недель. Нужно собрать всех, распределить обязанности, проверить каждый угол. Она встала, взяла сумку — пиджак был уже там, аккуратно сложенный, — и направилась в ординаторскую. --- Ординаторская. Утро. В ординаторской было шумно и людно. Врачи ночной смены, с красными от недосыпа глазами, передавали дела дневной. Брагин, как всегда, восседал на подоконнике с кружкой чая и травил байки. — ...и вот этот дед, которому мы вчера аппендицит вырезали, просыпается после наркоза и говорит: «Сынок, а ты мне там ничего лишнего не отрезал? А то у меня внучка замуж выходит, мне ещё плясать!». Я ему: «Дед, ты с аппендицитом и так неплохо отплясывал, а без него вообще чемпионом по танцам станешь!». Куликов, сидевший за столом и просматривающий карточки, устало улыбнулся. Фаина Игоревна Усова, раскладывавшая бланки, проворчала: — Олег Михайлович, вы бы лучше делом занялись, чем анекдоты травить. Проверка на носу, а у нас в сестринской бардак. — Фаина Игоревна, золотце вы наше, — Брагин прижал руку к сердцу, — с вашим талантом к порядку никакая проверка не страшна! Дверь открылась, и в ординаторскую вошёл Костя. Он был в приподнятом настроении — вчерашняя операция прошла успешно, пациент стабилен, и где-то глубоко внутри теплилась надежда, что после ночного разговора с Павловой их отношения если не наладились, то хотя бы перестали быть откровенно враждебными. — О, Костик! — Брагин спрыгнул с подоконника. — Слышал новость? Проверка из Минздрава через две недели. Павлова уже, наверное, всех строит. — Слышал, — Костя пожал плечами. — Ничего, переживём. Мы же лучшие. — Лучшие-то лучшие, — встрял Куликов, — но бумажки у нас не в идеале. Особенно твои, Костик. Ты в прошлом квартале три протокола с ошибками сдал. — Исправлю, — отмахнулся Костя. — Не в первый раз. В этот момент дверь снова открылась, и в ординаторскую вошла Павлова. Все разговоры мгновенно стихли. Она обвела присутствующих ледяным взглядом, задержавшись на Косте на долю секунды дольше, чем на остальных. — Доброе утро, коллеги, — произнесла она. — Как вы уже знаете, через две недели у нас плановая проверка. Я ожидаю, что каждый приведёт свою документацию в идеальный порядок. Пётр Викторович, — она повернулась к Пастухову, который как раз вошёл следом, — вы отвечаете за материальную базу и санитарное состояние отделения. — Понял, Ирина Алексеевна, — кивнул Пастухов. — Лазарев, — она перевела взгляд на Костю, — вы отвечаете за подготовку всей документации по хирургической активности за последний квартал. Протоколы, отчёты, статистика. Срок — десять дней. Справитесь? Костя выпрямился. — Справлюсь, Ирина Алексеевна. — Хорошо. Вопросы есть? Вопросов нет. Работайте. Она развернулась и вышла, но прежде чем дверь за ней закрылась, Костя заметил, что она положила что-то на край стола у входа — аккуратно сложенный тёмно-синий предмет. Он подошёл. Это был его пиджак. Тот самый, который он трижды тайно возвращал в её кабинет. Теперь он лежал здесь, в ординаторской, сложенный её руками. — Костик, что это? — Брагин заглянул через его плечо. — О, твой пиджак! А я думал, ты его потерял. — Нашёлся, — коротко ответил Костя, беря пиджак. Он посмотрел на дверь, за которой скрылась Павлова. Она вернула его сама. Без свидетелей, без лишних слов. Просто оставила там, где он должен был быть. Это был её ответ на его игру. «Хватит. Я не участвую в этом». И Костя вдруг почувствовал не разочарование, а странное уважение. Она не приняла его правила. Она установила свои. И это делало её ещё более... недосягаемой. И ещё более желанной. --- Кабинет Пастухова. Чуть позже. Костя сидел в кабинете Пастухова и разбирал гору папок, которые ему предстояло проверить и систематизировать. Работа была нудной, бумажной, совершенно не его, но он понимал: это испытание. Павлова проверяет, насколько он способен быть не только блестящим хирургом, но и ответственным администратором. Пастухов, сидевший напротив, углубился в свои бумаги. В кабинете царила тишина, нарушаемая только шелестом страниц. — Пётр Викторович, — нарушил молчание Костя, — а почему Ирина Алексеевна поручила документацию мне, а не вам? Вы же заведующий. Пастухов снял очки и потёр переносицу. — Константин Германович, я скажу вам честно. Я не знаю. Но могу предположить. Ирина Алексеевна... она видит в вас потенциал. Не только как в хирурге. Как в будущем руководителе. И эта проверка — ваш шанс доказать, что она не ошибается. Костя задумался. Потенциал. Руководитель. Она действительно так думает? Или это просто способ загрузить его рутиной, чтобы не мешался под ногами? — Я справлюсь, — сказал он наконец. — Не подведу. — Я в вас не сомневаюсь, — улыбнулся Пастухов. --- Приёмный покой. Новый пациент. Костя вышел из кабинета Пастухова и направился в приёмный покой — нужно было проверить, как там ординаторы. У стойки регистрации стояла Нина Дмитриевна и что-то втолковывала молоденькой медсестре. — Константин Германович, — окликнула она его, — у нас новый пациент. Шестнадцать лет, острый аппендицит, подозрение на перитонит. В седьмой палате. Мальчик агрессивный, отказывается от осмотра. Может, вы попробуете? Костя кивнул и направился в седьмую палату. На кровати, скорчившись, лежал худой подросток с взлохмаченными тёмными волосами. Увидев вошедшего врача, он сжался ещё больше и уставился в стену. — Привет, — Костя сел на стул рядом с кроватью, стараясь не делать резких движений. — Меня зовут Константин Германович. Я хирург. А тебя? Подросток молчал. — Понятно, — Костя кивнул. — Не хочешь говорить — не надо. Я и сам в твоём возрасте терпеть не мог, когда ко мне лезли с расспросами. Мальчик чуть повернул голову, но глаз не поднял. — У меня в шестнадцать лет была дурацкая травма, — продолжал Костя, глядя в окно. — Упал с велосипеда, сломал ключицу. В больницу ехать отказывался, думал, само пройдёт. Прошло, ага. Как же. Кость срослась неправильно, потом пришлось ломать заново и ставить пластину. Вот дурак был. Подросток хмыкнул — почти беззвучно, но Костя услышал. — Так что я тебя понимаю, — он повернулся к мальчику. — Страшно. Неприятно. Кажется, что все вокруг враги. Но я тебе вот что скажу: аппендицит — это не та штука, с которой шутят. Если он лопнет, будет перитонит. А перитонит — это очень больно и очень опасно. Я не хочу тебя пугать. Я хочу тебе помочь. Давай договоримся: ты разрешаешь мне тебя осмотреть, а я обещаю, что сделаю всё быстро и аккуратно. Идёт? Мальчик медленно повернул голову и впервые посмотрел на Костю. В его глазах были страх и недоверие, но где-то глубоко — надежда. — Лёша, — тихо сказал он. — Меня Лёша зовут. — Очень приятно, Лёша, — Костя улыбнулся. — Ну что, давай посмотрим, что там у тебя? Через пятнадцать минут Костя вышел из палаты с карточкой в руках. Нина Дмитриевна ждала его у стойки. — Ну что? — спросила она. — Перитонит начинается. Нужна срочная операция. Готовьте операционную. — А мальчик? — Согласился. Я ему пообещал, что всё будет хорошо. Нина Дмитриевна посмотрела на него с уважением. — Вы умеете находить подход, Константин Германович. — Просто я помню, каково это — быть шестнадцатилетним и думать, что весь мир против тебя, — ответил он и пошёл готовиться к операции. --- Кафе недалеко от медуниверситета. Тем же днём. Геннадий Ильич Кривицкий сидел за столиком у окна и пил кофе. Напротив него, сияя глазами, сидела Алиса — та самая студентка, которая не пропускала ни одной его лекции и всегда задавала «самые умные вопросы». — Геннадий Ильич, я так благодарна вам за консультацию! — щебетала она, помешивая капучино. — Вы так понятно всё объясняете. Не то что наши доценты — бубнят по бумажке, и всё. Кривицкий расцвёл. Он любил, когда его хвалили. Любил, когда им восхищались. Любил быть в центре внимания. И Алиса давала ему это в полной мере. — Ну что вы, Алиса, — он скромно улыбнулся. — Я просто делюсь опытом. У меня его, слава богу, достаточно. Израиль, Германия, теперь вот здесь... — Вы такой опытный! — Алиса подалась вперёд, и её рука невзначай коснулась его пальцев. — Я мечтаю когда-нибудь стать таким же хирургом, как вы. Может быть, вы согласитесь позаниматься со мной индивидуально? Я готова платить. — Что вы, какие деньги, — Кривицкий смутился, но руку не убрал. — Я с удовольствием помогу вам. Из чисто профессионального интереса. — Вы такой благородный! — Алиса смотрела на него с неприкрытым обожанием. — Ваша жена, наверное, очень счастливая женщина. При упоминании жены лицо Кривицкого омрачилось. Ира. Она никогда не смотрела на него так, как эта девочка. Никогда не восхищалась им. Только критиковала, требовала, отталкивала. — Моя жена... — он запнулся. — У нас сложные отношения. — Ой, простите, я не хотела... — Алиса сделала испуганные глаза. — Я не должна была спрашивать. — Ничего, — он махнул рукой. — Это уже не важно. Он смотрел на Алису — молодую, красивую, восторженную — и думал: а почему бы и нет? Почему он должен вечно бегать за Ириной, которая его не ценит, когда есть девушки, которые смотрят на него как на бога? — Значит, договорились, — сказал он. — В четверг после лекций. Я покажу вам несколько уникальных техник пластической хирургии. — Спасибо, Геннадий Ильич! — Алиса просияла. — Вы лучший! Кривицкий улыбнулся. Впервые за долгое время он чувствовал себя... значимым. --- Коридор у кабинета Павловой. После обеда. Костя, закончив операцию Лёше (всё прошло успешно, мальчика перевели в реанимацию), шёл по коридору и думал о том, что ему предстоит ещё куча бумажной работы. Проходя мимо кабинета Павловой, он заметил, что стул, стоящий у двери, стоит как-то странно — криво, с каким-то неестественным наклоном. Он остановился, присел на корточки. Ножки стула были скошены внутрь — казалось, кто-то специально подпилил их или они расшатались от времени. Стул был старый, больничный, из тех, что помнили ещё советские времена. Сидеть на нём было неудобно и даже опасно — в любой момент можно было завалиться. Костя выпрямился и огляделся. В коридоре никого не было. Он, недолго думая, сходил в подсобку, нашёл там отвёртку и какой-то крепёж, вернулся и принялся за ремонт. Через пятнадцать минут, когда он закручивал последний винт, дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Павлова. Она замерла, увидев его сидящим на корточках перед стулом с отвёрткой в руке. — Лазарев, — произнесла она ледяным тоном, — что вы делаете? Костя поднял голову и улыбнулся. — Стул чинил. Ножки были скошены внутрь. Могли упасть. — Я не спрашиваю, что вы делали со стулом, — она сверлила его взглядом. — Я спрашиваю, почему вы это делаете? У вас есть работа. Вы должны готовить документацию к проверке. — Документация никуда не убежит, — он поднялся, отряхнул колени. — А стул мог упасть в любой момент. Вдруг бы вы сели на него и упали? Кто бы тогда руководил проверкой? Она смотрела на него, и в её глазах он видел борьбу. Раздражение, удивление, и где-то глубоко — что-то похожее на... благодарность? — Впредь, Лазарев, докладывайте о таких инициативах, — сказала она наконец. — Я не люблю сюрпризов. — Докладываю, — он улыбнулся. — Стул починен. Можете пользоваться. Она покачала головой, но в уголках её губ ему почудилась тень улыбки. — Идите работайте, Лазарев. У вас испытательный срок, не забывайте. — Помню, Ирина Алексеевна. Спасибо. Он пошёл по коридору, а она осталась стоять у двери, глядя на починенный стул. Потом осторожно, словно проверяя, села на него. Стул стоял твёрдо, не шатался. Она покачала головой и тихо, сама себе, сказала: — Невозможный человек. Но в её голосе не было злости. --- Кабинет Павловой. Вечер. Ирина сидела за столом, заваленным бумагами, и чувствовала, как глаза слипаются от усталости. Она работала с семи утра без перерыва, и голова уже отказывалась соображать. В дверь постучали. Она подняла голову — на пороге стоял Кривицкий. Сегодня он выглядел как-то иначе: не было обычного напряжённого выражения лица, взгляд был рассеянным, почти отстранённым. — Гена? Что ты здесь делаешь? — Зашёл обсудить формальности, — он сел на стул напротив. — По поводу развода. Адвокат сказал, что нужно уточнить дату. Ирина отложила ручку. Она ожидала, что Гена снова начнёт давить, уговаривать, упрашивать. Но он говорил сухо, по делу, без эмоций. — Дата пока не определена, — ответила она. — Я сообщу, когда будет ясность. — Хорошо, — он кивнул и поднялся. — Тогда я пойду. — И всё? — она не смогла скрыть удивления. — Ты не будешь спорить? Упрашивать? — А есть смысл? — он пожал плечами. — Ты всё решила. Я устал биться головой о стену, Ира. Ты не хочешь быть со мной — твоё право. Он развернулся и вышел. Ирина осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Она должна была чувствовать облегчение. Но вместо этого в груди поселилась странная пустота. Даже Гена, который годами не давал ей прохода, сдался. Она оставалась одна. Совсем одна. Она встала, подошла к шкафу, открыла верхнюю полку. Пиджака там не было — она сама отнесла его сегодня утром в ординаторскую. И теперь, когда его запах больше не витал в кабинете, она вдруг почувствовала, что ей его не хватает. «Глупо, Павлова, — сказала она себе. — Очень глупо». Она вернулась к бумагам, но работа не шла. Мысли путались. --- Бар недалеко от Склифа. Вечер. — За Костика! За его возвращение на полную ставку! Брагин поднял кружку с пивом, и все сидящие за столом — Куликов, Ханина, пара медсестёр из отделения — дружно поддержали тост. Костя, смеясь, чокнулся со всеми и отпил глоток. В баре было шумно, накурено, играла какая-то старая рок-группа. После сумасшедшего дня это было именно то, что нужно. — Костик, колись, — Брагин навалился на стол. — Как тебе удалось так быстро выбить полную ставку? Подлизался к Павловой? — Олег, не начинай, — Костя отмахнулся. — Просто я хороший хирург. Она это признала. — Признала, как же, — хмыкнул Куликов. — Она тебя на консилиуме чуть не испепелила. А теперь — полная ставка, ответственное поручение по проверке... Что-то тут нечисто. — Может, она в него влюбилась? — подала голос Ханина, и все засмеялись. — Аня, ты чего, — Костя смутился. — Ирина Алексеевна — мой руководитель. Исключительно профессиональные отношения. — Ну-ну, — Брагин подмигнул. — А то мы не видим, как ты на неё смотришь. Как кот на сметану. — Олег, заткнись, — Костя стукнул его по плечу, но без злости. — А мне кажется, она не такая уж и стерва, — вдруг сказала одна из медсестёр. — Строгая, да. Но справедливая. И пациентов она любит, это видно. — Она не стерва, — тихо сказал Костя, и все замолчали, глядя на него. — Она... сложная. Очень сложная. Но она лучший хирург, которого я знаю. И лучший руководитель. Если бы не она, я бы до сих пор прозябал в аллергологии. — О-о, — протянул Брагин. — Костик, да ты влюбился. — Не мели чушь, — Костя отвёл глаза. — Просто я её уважаю. Но сам он знал: это не просто уважение. Это что-то гораздо большее. И отрицать это становилось всё труднее. --- Кабинет Павловой. Поздний вечер. Ирина наконец закончила с бумагами. Часы показывали почти одиннадцать. Больница затихла, только где-то вдалеке слышались шаги ночной смены. Она встала, потянулась, накинула кардиган. В кабинете было холодно, но кардиган согревал. Она уже не представляла, как работала без него. Она выключила свет, вышла в коридор и направилась к выходу. В коридоре было пусто и тихо. И вдруг она увидела его. Костя стоял у выхода, листая что-то в телефоне. Увидев её, он поднял голову и улыбнулся. — Ирина Алексеевна. Вы сегодня поздно. — Работы много, — она остановилась. — А вы что здесь делаете? Ваша смена давно закончилась. — Телефон забыл в ординаторской, — он пожал плечами. — Вернулся. И вот, решил подождать. Вдруг вам нужна помощь. — Мне не нужна помощь, Лазарев, — ответила она, но голос прозвучал мягче, чем обычно. Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре, и тишина между ними была наполнена чем-то невысказанным. — Вас подвезти? — спросил он. — Я на машине. — Я тоже на машине, — она покачала головой. — Тогда спокойной ночи, Ирина Алексеевна, — он сделал шаг к выходу, но остановился. — И... берегите себя. У вас уставший вид. Она смотрела на него — на его встревоженное, открытое лицо, на его глаза, полные заботы. И вдруг почувствовала, как внутри что-то теплеет. — Вы тоже, Лазарев, — сказала она тихо. — И постарайтесь больше ничего не сломать в моём кабинете. Он улыбнулся — той самой своей улыбкой, от которой у неё всегда сжималось сердце. — Постараюсь. Он вышел, а она осталась стоять в пустом коридоре, закутанная в его кардиган. И впервые за долгое время ей не хотелось, чтобы он уходил.