ГЛАВА II

Мулерис брела по улице, находясь в полнейшем смятении чувств. Несмотря на то, что странное поведение вполне присуще ее матери, именно внезапное утреннее затишье червячком шевелилось где-то под сердцем. Девочка была отнюдь не глупой, и сумела сопоставить факты в голове: это напрямую связано с отсутствием отца. Но мучиться догадками - дело совершенно неблагодарное, поэтому, с трудом подавив волнение, Мулерис решила обо всем узнать в школе. Город небольшой: если что-то и случилось, то новости уже разошлись, точно горячие пирожки. Так, предавшись раздумьям, девочка совершенно потеряла счёт времени. «Счастливые часов не наблюдают,» — мрачно усмехнувшись, подумала она. Какая из неё счастливица? «С отцом-уголовником и матерью-наркоманкой — такая вот!» —ответила своему внутреннему голосу Меретричис. Мыслить в таком ключе едва ли было лучшей альтернативой, но однозначно отвлекло на время от мыслей о пропаже родителя. Неравнодушный прохожий с изрядно побитыми наручными часами как-то чересчур радостно сказал девочке время и участливо посоветовал поторопиться в школу. До начала оставалось немногим меньше десяти минут. Рассеянно кивнув дядечке с часами, Мулерис решила поторопиться. В прошлом семестре она не появилась в школе два раза, директор тогда очень громко кричал, грозился исключить из школы, несмотря на вовсе не большой масштаб проблемы, метал такие яростные взгляды из-под мутных стёкол дурацких старомодных очков, о каких по школе ходят легенды (эти легенды рассказывают только шепотом, боясь почувствовать директорскую немилость на собственной шкуре); маленькая пожилая учительница истории теребила в руках надушенный кружевной платочек и робко просила директора сменить гнев на снисхождение и поговорить с родителями. Мулерис тогда послушно опускала взгляд в пол, по-партизански молчала во избежание новых склок — словом, изображала раскаяние как только умела. О причинах говорить не стала, потому что знала, что неравнодушные учителя окажусь ей медвежью услугу и, в лучшем случае, передадут в детдом. В конце сентября полиция вновь села отцу на хвост, и тот денно и нощно пропадал непонятно где, пытаясь с помощью многочисленных знакомых из криминальных кругов замести след. Про мать и говорить нечего — миру лучше, когда эта женщина находится под действием наркотиков и относительно мирно познаёт нирвану в своих кислотных мирах. Но не было отца — не было и дозы, поэтому чудовищные ломки матери являлись Мулерис во всей красе. Она босиком убегала от взбесившейся родительницы по ночным улицам, сутками слушала вопли от боли в мышцах, но домой приходилось возвращаться. Когда всему учительскому составу во главе с той самой учительницей истории, наконец, удалось осадить не на шутку разошедшегося директора, девочка рассыпалась во всевозможных благодарностях, заверила, что отныне «возьмётся за голову, постарается получить высший балл на выпускном экзамене , никогда не повторит "позорного" прошлого». Единственной ее просьбой было не тревожить родителей. Довольные победой над директором, который теперь нервно протирал вспотевший лоб, и оттого заметно расслабившиеся и повеселевшие учителя, великодушно сжалились над «бедным ребенком», списав просьбу, вероятно, на страх девочки перед строгими и требовательными родителями. «Спросите моих строгих родителей, сколько мне лет, и что я люблю на завтрак — вот потеха будет!» — думала Мулерис, пока улыбалась и благодарила педагогов в н-ный раз. В общем, прогул был нежелателен, неуды — тоже. Меретричис вбежала в класс уже после звонка. Однако и учителя в классе еще не было — это хорошо. Обычно сонные с утра одноклассники на этот раз что-то оживленно обсуждали. Мучимая все утро смутными догадками, она прислушалась к разговорам, которые доносились до неё обрывками из-за гула, стоящего в кабинете. — Утром нашли, мне отец рассказал, мертвец на тротуаре! — Пуля в лоб — ясное дело, что не жилец! — У него дури полные карманы были, говорят, барыга... — ...аккурат между глаз попали, слышал? И еще девчачьи наигранные вздохи ужаса, шепот и редкие смешки как завершение общей картины, которая уж слишком ярко встала перед внутренним взором. В районе желудка что-то гулко ухнуло вниз, голова налилась свинцом. Мулерис в каком-то помутнении осточертело затрясла головой, пытаясь избавиться от ужасных и, порой, чрезмерно гротескных образов, которые калейдоскопом проносились мимо неё. Не может быть, не может быть, не может быть! Почему так внезапно, почему так... нелепо? Почему она узнаёт о произошедшем вот так? Мысли беспорядочно метались в голове, как светлячки в банке, казалось, еще немного, и она сойдёт с ума. Спасение от сумасшествия в лице запыхавшегося учителя математики пришло в ту же секунду. Тот, очевидно, тоже был посвящён в события минувшей ночи, потому как, только поздоровавшись, он прочитал моментально сникшим детям избитую лекцию о мерах предосторожности на улицах. Урок начался, когда эмоции окончательно сошли на нет. Время снова будто бы замедлило ход, и воздух в классе стал вязким, словно кисель. Ученики изредка записывали что-то с доски в тетрадь, не предпринимая ни единой попытки понять материал. После звонка математик спохватился. — Ребята, — подобное обращение к сидящим в классе людям было настолько неподходящим, что сторонний наблюдатель тотчас же зашёлся бы истерическим смехом, — Не упустите шанс испытать себя в интеллектуальном состязании! — к нему обратилось несколько недоуменных взглядов. Учитель заметно стушевался. — Одна частная школа проводит конкурс, олимпиаду, если можно сказать, и, в общем-то... Э-эм... Вдруг появятся желающие, дело ведь хорошее, да и призы ведь, призы-то тоже неплохие! Математик совершил непростительную ошибку, расставил акценты неверно, сказав сначала ужасное слово «олимпиада», а потом уже добавил что-то про поощрение стараний. Скажи он наоборот, будь у неуверенного учителя чуть больше авторитета, то, может быть, ему бы удалось кого-нибудь заинтересовать. Но класс как ветром сдуло: куда интереснее было обсудить такие редкие в этом месте криминальные новости. Несчастный уже во всем красках успел представить весь ужас предстоящего ему выговора, как вдруг его взгляд зацепился за сжавшуюся на на задней парте тщедушную фигурку. Если бы этот глупый учитель видел чуть дальше своего носа (речь, увы, не о зрении), он бы заметил, что девочка находится в полнейшей прострации, что обычно прилежная ученица не записала даже даты и весь урок тупо пялилась на чистую страницу тетради. Но замечать такие вещи было вне принципов и сверх возможностей для горемычного математика. — Ты, да, ты, — начал он с какой-то странной интонацией, будто не смог выбрать между раздражением и заискиванием, — ты чего здесь сидишь? Хочешь поучаствовать, да? Хочешь? Мулерис рефлекторно среагировала на раздражение и подняла расфокусированный взгляд на учителя, что схватился за нее как утопающий за соломинку. Обрадованный внезапной удаче, он уже всучил ей задания. — Ты поучаствуй, девочка, ты же умненькая, да? Му-му...точно! Ты поучаствуй, призы-то хорошие! — он повторял это в различных комбинациях до тех пор, пока слова не потеряли всякий смысл и не превратились в набор звуков. Затем, безымянный математик неловко прокашлялся и, будто бы пятясь, вышел из класса. Наконец, взгляд Мулерис прояснился и она взглянула на стопку листов, всунутых ей в руки. — Что ж, конкурс? Пожалуй, он поможет мне отвлечься ото всей этой чертовщины, — пробормотала Мулерис себе под нос, нехотя, но все же поблагодарив раздражающего учителя. Учебный день прошёл для нее как миг. Девочка все силилась распутать разноцветные нити мыслей, которые скатались в один большой клубок и своей тяжестью клонили голову вниз. Попытки оказались тщетными, и из школы она вышла даже более потерянной и поникшей, чем была утром, сразу после удара плохими новостями. Все, на что она была способна — рассеянно подумать о том, что делать с матерью, но ответить на заданный самой себе вопрос так и не смогла. К ответу ее подтолкнула сама судьба. Мать стояла на перекрёстке в абсолютно неприглядном виде. Спутанные и давно не видавшие шампуня волосы завешивали ей почти все лицо, поверх изношенной дырявой сорочки сорочки была кое-как накинута старая отцовская куртка, прожженная в нескольких местах сигаретами; из засмолившихся по краям прорех выглядывал пожелтевший синтепон. Вдруг, женщина, видимо в попытке повернуться, дернулась, нелепо взмахнула руками, чтобы удержать равновесие, и, наконец, неуклюже повернула корпус в сторону дочери. И без того расширенные наркотиками зрачки увеличились еще больше, мать хищно осклабилась. — А-а, это ты, пришла? А, ну, - в прострации начала говорить мать,- он умер - отец твой...