***

      «Трудный возраст» — это не только изящная метафора к неминуемому взрослению в банальной песне, это еще и безжалостный, перемалывающий кости и нервы механизм в реальности, который не щадит даже тех, кто привык постоянно пересиливать собственные возможности и скручивать четыре оборота в воздухе.       Как бы Алиса и Арсений ни цеплялись друг за друга, как бы ни пытались сохранить свою привычную легкую, безоблачную идиллию, реальность неумолимо разводила их по разным углам катка.       Они больше не были детьми, беззаботно делящими одни наушники на двоих в автобусе до Новогорска, но и до взрослых, которые умеют садиться за стол переговоров и спокойно обсуждать свои страхи, им было еще далеко.       Разделение на юниорский и взрослый разряд оказалось не только вопросом соревновательных будней, оно пролегло невидимой трещиной через их всю их привычную повседневность. Алиса, впорхнувшая во взрослую сборную со своими квадами и амбициями, внезапно оказалась в окружении совершенно других людей.       В поездках, в гостиницах, на совместных раскатках рядом с ней теперь всё чаще мелькали взрослые, уверенные в себе парни — двадцатилетние одиночники, широкоплечие парники, сыплющие шутками разной степени паршивости танцоры. Нет, едва ли был повод, но... как будто бы риска стало ощутимо больше, ведь они были такие другие — не чета ему и юниорам, с которыми она проводила время до этого сезона.       И Арсению это не могло не разъедать нервы.       Его природная сдержанность и напускная холодность, за которыми он обычно прятал любые эмоции, начинали давать сбой. Он смотрел со стороны, с трибун или из-за бортика, как какой-нибудь фигурист мог дотронуться до плеч Алисы во время общего фото, или уже в ЦФК девочки бурно обсуждали, какую классную выходку провернули какой-нибудь Кондратюк или Ветлугин, и внутри у него всё сковывало неприятным, болезненным опасением. Ему, шестнадцатилетнему, всё еще застрявшему в статусе юниора, казалось, что он безнадежно отстает, что этот новый, блестящий взрослый мир просто заберет её у него.       Он не умел устраивать сцены ревности, это было не в его стиле. Его срывы были другими — Арсений просто закрывался, возводя вокруг себя непроницаемую стену из высокомерия, отстраненности и ядовитого, жалящего сарказма.        — Смотрю, тебе офигеть как весело в новой компании, Алис, — бросил он ей однажды после тренировки, когда они вместе брели к метро. Его профиль казался высеченным из камня, а голос звучал так холодно, что, казалось, делал воздух еще холоднее вокруг, даром что на улице и так зима уже подступала. — Еще немного, и начнешь обсуждать с ними, в каком клубе лучше праздновать конец сезона. Смотри только, режим совсем уж не нарушай, а то квады посыпятся.       Алиса, которая до этого с воодушевлением рассказывала ему какую-то забавную историю из раздевалки, осеклась. Ее амбициозный, вспыльчивый характер тоже не отличался покладистостью. Вместо того чтобы сгладить углы, как могла сделать это раньше, сейчас она вскидывала подбородок и шла в атаку.       — А что мне делать, Сень? Сидеть в углу и ждать, пока Его Высочество снизойдет до общения со мной? — ее светлые глаза гневно вспыхивали. — Это моя сборная, моя команда! Я просто пытаюсь нормально с ними общаться! Если у тебя комплексы из-за того, что ты всё еще катаешься с пятнадцатилетними, то я здесь при чем?!       Она била в самое больное место, сама того не желая, просто из защитной реакции. И после таких ссор наступала тишина — тяжелая и удушающая, сковывающая все внутри неприятной и чужеродной будто им отчужденностью.       Вечерами, когда измотанное тренировками тело требовало сна, Алиса лежала в своей комнате в полной темноте. В наушниках, поставленных на максимальную громкость, тягуче и бесконечно грустно пели кто-то вроде Тейлор Свифт или Лана Дель Рей, сегодня выбор пал на последнюю.       «Will you still love me when I'm no longer young and beautiful?»        Медленный, меланхоличный голос плыл по комнате, смешиваясь с горячими, злыми слезами, которые неприятно затекали в ухо, которые потом Алиса размазывала по щекам и наволочке. Она не могла понять, как они дошли до этого, не могла отследить первые крупицы этого непонимания.       Почему человек, который знает её лучше всех на свете, вдруг стал казаться таким чужим, колючим и недосягаемым? Почему вместо того, чтобы поддержать друг друга, они так самозабвенно продолжают бить по чужим болевым точкам? До издевательства точно знают, куда именно надо нажать — так ведь хорошо успели выучить друг друга.       Арсений же в такие вечера молча сидел на подоконнике в своей комнате, бездумно глядя на огни ночной Москвы, чувствуя, как его съедает глухое, тошнотворное чувство вины, смешанное с упрямой гордостью, которая не позволяла ему написать первым. Они оба были слишком упрямыми, слишком талантливыми, слишком амбициозными и слишком привыкшими к тому, что на льду всё зависит только от их железного контроля. Но в отношениях контролировать было нечего, и ледяная дисциплина не помогала — здесь они были просто растерянными подростками.       Очередная такая ссора, вспыхнувшая из-за какой-то абсолютной мелочи на раскатке, затянулась на мучительных три дня. Они не разговаривали, лишь обменивались нарочито стылыми и колкими взглядами на льду, старательно игнорируя друг друга в коридорах.        На четвертый день, когда вечерняя тренировка закончилась и другие ребята потянулись в раздевалки, Арсений задержался. Он сидел на скамейке в зоне надевания коньков, медленно, механически расшнуровывая ботинки. Сам каток уже почти опустел, и только привычный мерный гул холодильных установок нарушал тишину.        Алиса появилась из коридора бесшумно — вернулась, что уже было подозрительным. На ней была безразмерная розовая толстовка, светлые волосы она уже успела распустить, и они лежали на груди небрежными волнами, а под глазами залегли едва заметные тени от усталости и бессонных ночей. Она не стала сыпать привычными колкостями с порога. Вместо этого она подошла и остановилась напротив него, нервно теребя край рукава.        Арсений поднял голову. Алисина привычная легкость и смешливость исчезли, уступив место какой-то пронзительной, болезненной уязвимости. Она посмотрела на него — осторожно, сверху вниз, своими огромными, голубыми глазами, которые в этом плохом освещении казались какими-то пасмурными и непривычно темными. В этом взгляде было столько невысказанной усталости от их бессмысленной войны, столько отчаянной надежды, что у Арсения где-то под ребрами болезненно, остро защемило сердце.       Вся его напускная броня, вся эта холодная отстраненность, которую он так старательно выстраивал, пошла трещинами и осыпалась окончательно в одно лишь мгновение, от одного только её взгляда.       Алиса сделала еще один маленький шаг вперед, останавливаясь почти вплотную к его коленям.       — Сень… — ее голос прозвучал тихо, почти жалобно, и от этой интонации ему захотелось ударить самого себя за то, что он довел ее до такого состояния. Она запнулась, кусая пересохшие губы, словно собираясь с духом, чтобы задать самый страшный вопрос. — Сень, скажи, только честно. Ты… ты меня вообще еще любишь? Или мы просто по привычке друг другу нервы треплем?       Вопрос повис в прохладном воздухе «Хрустального». Арсений замер, чувствуя, как к горлу подступает большой, неудобный ком. Он смотрел на эту сильную, амбициозную девушку, которая не боялась заходить на четверной лутц и падать с него, но которая сейчас стояла перед ним и дрожала, боясь услышать ответ. Каким же идиотом он был.       Он не стал отвечать сразу. Вместо этого Арсений подался вперед, обхватил своими длинными, сильными пальцами ее запястья, заставляя перестать мучить рукава толстовки, и мягко потянул на себя, заставляя Алису опуститься рядом с ним на скамейку.       — Ты невыносимая, Лис, — его голос был низким, в нем больше не было льда — только глубокая, обволакивающая теплота, которую он всегда берег исключительно для нее. Он заглянул прямо в ее распахнутые, такие ждущие глаза. — У тебя характер иногда просто жесть, ты вечно лезешь на рожон, и иногда бесишь меня так сильно, что мне хочется выкинуть тебя в сугроб прямо в коньках.       Алиса дернула уголком губ и шмыгнула носом, готовая снова отстраниться, но он крепко, почти до боли сжал ее ладони в своих.       — Но если ты думаешь, — продолжил Арсений, и на его губах появилась та самая, едва заметная, но невероятно искренняя полуулыбка, которая только у него была, наверное. — Что какие-то взрослые придурки из сборной или наши идиотские ссоры могут что-то изменить, то это не так. Конечно, я тебя люблю. Больше, чем свои чистые прокаты, больше, чем если бы Барса победила в финале Лиги Чемпионов. А это, поверь мне, очень серьезное заявление.       Алиса смотрела на него несколько секунд, переваривая услышанное, и вдруг ее лицо стремительно начало светлеть. Напряженные морщинки на лбу разгладились, в ярких глазах блеснули, но так и не пролились слезы, а на губах расцвела ее фирменная, легкая и бесконечно счастливая улыбка.       — Какой же ты высокомерный придурок иногда, — выдохнула она, вырывая одну руку и со всего размаха, но совершенно не больно шлепая его по плечу. — Я из-за тебя три ночи под Лану Дель Рей ревела, думала, что мы расстаемся, а он тут своими Барсами!       — Лана Дель Рей? Серьезно? — Арсений тихо, бархатисто рассмеялся, обнимая ее одной рукой за плечи и притягивая к себе так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет. — Алис, это уже какой-то диагноз. Тебе срочно нужно поменять плейлист, а то ты соплями весь каток зальешь.        — Заткнись, Федотов, — она уткнулась холодным носом в его шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах, и закрыла глаза, чувствуя себя абсолютно, непростительно счастливой. — Еще одно слово, и я пойду к парникам. Они хотя бы комплименты делать умеют.       — Только попробуй, — беззлобно, но с угрозой пробормотал Арсений, зарываясь лицом в ее светлые волосы. — Я им потом коньки затуплю, меня вычислят и отпинают, и это на твоей совести будет.       Ответом ему был лишь ее заливистый, теплый смех.        Они сидели в пустом, пропахшем холодом, резиной и пластиком коридоре, прижавшись друг к другу, как котята, и впервые за долгие недели чувствовали, что всё наконец-то встало на свои места. Они всё еще были колючими и сложными подростками, которых ждало впереди еще немало ссор, кризисов и соревнований. Но пока они умели вот так возвращаться друг к другу — никакой трудный возраст не мог их сломать.