Порычи для меня, волчок

—Дай прикурить. Римус щёлкнул зажигалкой — слишком новой среди всех вещей, которые у него были (потому что старую он где-то обронил, когда повздорил с единственной близкой подругой и раздражённо, слепо шагал по улицам — пришлось раскошелиться на новую. Стань Тринити об этом известно, она бы сама купила или поделилась деньгами с ним, чтобы загладить вину, хотя её вина была не больше, чем его. Поэтому он ничего ей не рассказал) Он мог прикуривать при помощи магии, но неизменно выбирал то, что связано с маглами. Рыжий язычок лизнул сигарету. Сириус затянулся и выпустил в стылый вечерний воздух тонкую нить дыма. Она призрачно растворилась среди синевы неба, по краю сюрреально-лилового. —Какой покорный. —Ой, да пошёл ты. Если бы я не хотел, хрен бы ты сейчас закурил. —Ну да, ну да. Просто признайся, что я тебе нравлюсь, и ты сделаешь всё, о чём я попрошу. Например, пойдёшь ко мне? — В последний момент интонация Сириуса сорвалась на вопрос. Как будто самоуверенный беглый бунтарь на секунду проявил другую свою часть, неожиданно робкую. —Не-а. —Тогда, к тебе? —Выкуси, Блэк. Никуда я с тобой не пойду. «Особенно к себе» — этого он не сказал. Мысль умерла там же, где родилась, не успев выйти наружу. —Вот ты зануда. — Сириус прислонился спиной к кованому ограждению. За ним, как на какой-нибудь эстетской картине, рябила вода — сливово-синяя, отделённая от неба лишь тонкой полосой света на горизонте. — Уже столько раз виделись, а ты упираешься. —У меня есть принципы, Блэк. —Поверь, у меня тоже. Например, давать по зубам всем, кто назовёт меня Блэком. —Да? А чего ж тогда мне не даешь? Сириус деланно выдохнул дымное колечко. Римус мимолётно задержался на приоткрытых губах (молочно-розовых, слишком нежных для того, кто носил только грубую одежду и постоянно сквернословил, будто из кожи вон лез, чтобы изгнать призраки прошлой жизни) и отвёл взгляд. —А угадай. —Я в глупые игры не играю. —Жаль. А я вот оч-чень хочу тебя разгадать. —Я что, такой загадочный? Сириус посмотрел прямо на него — глаза тёмные, как набухшее предгрозовое небо. Улыбнулся — остро, точно край клинка. В другой жизни Римус с радостью бы на него напоролся. —Ты — человек-загадка, мистер Шрам. Не в первый раз зависаем, а я до сих пор не знаю, как тебя на самом деле зовут. Иногда Римус и сам забывал, какое имя принадлежит ему по-настоящему. Он не был готов делиться им со всеми подряд. А раскрывать второе — которое впиталось подобно клейму — тем более. —Мне казалось, ты любишь загадки. —Терпеть не могу. Всё внутри зудит скорее добраться до сути. Потому ты мне и нравишься. К облегчению, слова о любопытстве оставались словами. Римус ощущал, что Сириус не станет по-настоящему забираться под кожу, выискивая ответы. Скорее, он просто поддразнивал. Для Римуса Сириус тоже был загадкой — пусть он знал о нём намного больше, чем ничего: о Блэках, даже бывших, слышал весь магический мир. Он многого в нём не понимал, например: как можно было добровольно отказаться от статуса, денег, громкой фамилии и всего, к чему они отпирают двери. С другой стороны – то, что ему было известно о Блэках (из третьих уст и от встреч с людьми, близкими к ним) вызывало лишь тошноту. Но Сириус, его странные колебания — от легкомыслия до томной серьёзности, от наглости до уязвимости — его двоякие слова, их бессмысленные разговоры обо всём и ни о чём, они пробуждали в Римусе… что-то. Он не мог понять — это хорошо или плохо. Поэтому почти каждый свободный вечер приходил на старый мост, где Сириус однажды попросил у него сигарету и они вместе простояли до самой ночи, сцепившись как две собаки, что завели случайный спор о том, какой альбом Боуи можно признать самым лучшим и будут ли спасены дороги и экология, если у всех появятся летучие мотоциклы, и в разговоре было легко и свободно, будто они давние друзья — а прощальный солнечный свет тем временем догорал, подсвечивая их лица. *** Близилось полнолуние. Римусу не нужен был календарь, чтобы в этом убедиться — тело знало само. Полнолуние обещало быть сильным и жестоким — боль пришла раньше обычного, едва он добрался до убогой комнатушки, зажатой между берлогой вечного торчка и комнаткой, в которую недавно въехал мигрант, только вступивший в пору взрослости. Мозги словно прострелило, Римус пошатнулся, выронив ключи. Они звякнули под ногами, вызвав новую вспышку боли. —В’м п‘мочь? Двайте помогу. — Сосед-мигрант точно из-под пола вырос. Подхватил со спины, хотя Римус не успел ответить. —Мн… нх… — Было так больно, что язык не слушался. Римус мысленно выругался и оттолкнул соседа, яростно закачав головой. —Но вам же пл’хо! Д’вайте помогу! Римус ненавидел, когда ему помогали, особенно посторонние. Особенно перед полнолуниями. Он этого не заслуживал. Позволял помочь всего несколько раз — самый недавний, когда стало настолько плохо, что он рухнул посреди коридора и выблевал весь завтрак вместе с таблетками. Тогда его чуть ли не силком поднял и затащил в свою комнату сосед-торчок, присматривал за ним несколько часов, как наседка, подносил воду и пустой пакет, приговаривая, мол, со всеми по первости бывает, не пугайся. Римус потом объяснил, что это не то, о чём тот подумал, сослался на редкую болезнь и получил взгляд ещё более сочувственный, чем до того. «У меня брат болел. Когда умер, мама спилась, а я… Ну, ты сам видишь. Глазища у тебя умные» Римус подобрал ключи (перед глазами плыло, будто он обдолбался), дрожащей рукой вставил в замочную скважину, пока обиженный сосед-мигрант что-то жалобно-жалостливо причитал то ли на своём родном, то ли на английском — в таком состоянии для Римуса вся речь на всех языках сливалась в бессмысленный фоновый шум. Ввалился в комнатушку, чуть не напоровшись на угол комода (всё стояло так тесно, что напороться куда угодно было легче лёгкого) Из памяти выпало, как он сумел вытащить баночку таблеток и проглотить две — но на толстовке и штанах остались следы пролитой воды, а на комоде, в опасной близости от края — пустой стакан. Сивый требовал, чтобы его волчицы и волки принимали таблетки по утрам — так они точно действовали целые рабочие сутки — но Римусу было плевать. Он просто хотел выспаться без боли. ***. —Привет, Рем-Рем. —Привет, Трин-трин. Тринити встретила Римуса за зданием, расположенным на стыке магической и магловской улиц, где под невинным названием «Бар: Лесное логово» пряталось место, куда приходили волшебники (изредка волшебницы) со специфичными пристрастиями и требованиями. Впрочем, Римус не жаловался — благодаря этим людям он ещё не сдох от голода и не окочурился где-нибудь в клетке. Им и Фенриру Сивому. Вообще то, в этот день Тринити могла бы остаться дома — после своей смены. Сивый позволял им несколько дней в неделю отдыхать и отсыпаться — чтобы приходили свежими. —Что-то ты больно собранный для предполнолунного. — Заявила Тринити, вскинув густо окрашенную бровь. — Никак уже таблетосы подействовали? —Как, как. А вот ты кислая, как задница Дэвона. Тринити хрюкнула, ударила его острым локтём. —За языком следи, Рем-рем. Я пока злая, могу и покусать. —Кусать клиентов будешь, Луновласка! — кинул парень, чьей клички Римус никак не мог запомнить. —Да пошёл ты, Клычок! — Тринити выставила средний палец с единственным окрашенным ногтём, ядовито-фиолетовым, как её характер. Римус прислонился лопатками к обшарпанной кирпичной стене. Утро было тусклым и плоским. —Кстати, почему мы все на улице торчим? Случилось чего? —Да, ты вчера целое представление пропустил. Приходил к нам один, не помню кто, но он, короче, потребовал, чтобы ему выдали кого-нибудь прямо в ночь полнолуния. Ну, ты знаешь таких, заявляются, говорят, «дай мне волка, хочу трахнуть волка или чтобы волк меня трахнул или чтобы я трахал волка, пока меня трахает другой волк», ну, короче, — Тринити потёрла нос (незадолго до полнолуний он у неё всегда чесался и краснел) — Из таких вот. Извращенцев. Ну ему сказали, что в полнолуния ни-ни, опасно, даже с акониткой, а он давай орать как резаный и крушить всё. Еле вытолкали. Сейчас самого Сивого пришлось вызвать, лично проверяет, оценивает убытки. На имени Сивого её голос дрогнул, как у влюблённой дурочки. Римус хорошо знал, что она не влюблённая и вовсе не глупая, но Сивого воспринимала как отца. Или бога. Для Римуса он не был ни тем, ни другим. Просто человеком, который подобрал его, после того, как мама умерла, а Лайелл выставил за дверь («Я терпел тебя и твоего драного волка только потому что она просила. Теперь сам выкручивайся, меня достало притворяться. Семнадцать тебе уже есть , работу найдёшь. Если повезёт.») Настоящие отцы и боги — думал Римус — не вышвыривают своих детей на улицы. И не продают. Настоящие боги вообще не должны допускать, чтобы такое было возможно. *** Дни перед полнолуниями — самые прибыльные, Римус выучил это на собственном опыте. Это пограничная зона, когда грань между человеком и волком истончалась настолько, что они начинали смешиваться. У одних это проявлялось вспышкой сексуальной активности, у других — агрессивности, у третьих — покорности. Тела тоже менялись: волосяные покровы росли быстрее, зубы заострялись, радужки подсвечивались янтарём, мышцы наливались силой, выпирая из-под кожи. Клиенты говорили, даже запах становился другим — диким, первобытным. На это сам Римус не обращал внимания — возможно, привык. —Порычи для меня, волчок. Римус мог бы назвать Рудольфуса Лестрейнджа привлекательным, даже красивым, если бы не блеск в глазах и ухмылка — хищные, как у охотника. (На секунду Римус задался вопросом — известно ли Сириусу о пристрастиях своего зятя, и если известно — что он об этом думает) Клиенты знали их только по кличкам (Лунатик, Коготь, Луновласка, Вождица), а им иногда удавалось узнать клиентов по имени — неравноценная крупица превосходства на чаше весов. Некоторые сами назывались, а чьи-то лица были настолько общеизвестны, что говорили сами за себя. Впрочем, ходили слухи, что некоторые клиенты наведывались под действием оборотного зелья или заклинаний, которые перекраивают внешность подобно портным-мясникам, так что никогда и ни в чём нельзя было оставаться уверенными до конца. —Кусаться вздумал? Ах ты грязный… Римус плохо это понимал, но многим нравилось, когда при приближении полной луны ликантропы балансировали на грани самоконтроля. То подчинялись любому приказу, точно выслуживались перед вожаком, то выходили из себя и выпускали клыки с когтями. Вождица говорила, их возбуждает, что они в любой момент могут превратиться из главного в подчинённого. Что это какая-то сложная игра с властью и контролем, в которой по итогу всё равно выигрывали клиенты. Римус считал, для них такой секс — просто ещё один способ возвыситься над теми, кто ниже. —Да, вот так… Грязное ты животное, быстрее… Или соприкоснуться с чем-то, что в их мире считалось порочным и неправильным, но, выйдя обратно в мир, остаться для всех чистым, незапятнанным. Будто несколько раз в месяц позволяешь себе снять маску и обнажить тёмное, жаждущее греха нутро, а потом заново обрастаешь благочестивой скорлупой. *** —Мистер Шрам, расскажи-ка, что в твоей жизни нового? Они позволили себе перейти с моста в сквер, находившийся за поворотом. Над головами тихо шуршали кроны, по бокам от лавочки светились фонари — мягкий сливочно-золотистый свет падал на лицо Сириуса, подобно прозрачным мазкам акварели. Римус почти не жалел, что нарушил обещание и всё-таки сошёл с моста. —Хм, дай-ка подумать… В соседней от меня забегаловке опять разбили окно… — Римус принялся загибать пальцы. — Одна моя соседка всю неделю не выходит из квартиры, так что, возможно, земля ей пухом… —Нет, стоп. — Сириус пихнул его плечом. — Я просил рассказать о твоей жизни, а не о сводке новостей из района. Мы постоянно болтаем о всяком, но мало о наших жизнях. Римус пожал плечами. —Жизнь как жизнь, ничего интересного. «Ничего достойного» —Ладно. — Сириус забрался на лавочку с ногами. На ботинках болтались цепи, при резких движениях, если прислушаться, от них исходило тихое бряцанье. — Признаю: то, что происходит внутри тебя, гораздо интереснее того, что вокруг. У Римуса загорелись щёки. Сириус говорил буднично и беспечно, но прозвучало это как комплимент. Римус давно не слышал таких — последний раз что-то отдалённо похожее произносила Вождица (нечто вроде «У тебя слишком хорошие мозги, чтобы долго прозябать в этой дыре. А люди слишком тупые, раз не берут тебя на нормальную работу из-за волка.») Обычно комплименты в сторону таких, как он, выглядели как жестокий сплав отвращения и похоти: «Ты такой грязный. В тебе так много от зверя. Твои шрамы меня возбуждают… Хочу увидеть тебя в ошейнике. Чтобы ты полизался как пёс. Я хочу трахнуть тебя, зверёныш.» Сириус упоминал о шрамах только когда обращался к нему по вымышленному прозвищу, и звучало это как если бы он произносил его имя. Просто, мимоходом, безоценочно. Ещё одна причина, почему Римус приходил на мост. —И всё-таки, расскажешь что-нибудь? Любую мелочь, например, что ты ел сегодня на завтрак, понравилось ли? Можешь оценить в звёздочках, от одной до десяти. Я правда хочу послушать. А пока ты думаешь… — Сириус свесил одну ногу за край лавочки. Ему на лоб упала тонкая курчавая прядь и он театральным жестом её смахнул. — Так вот, пока думаешь, я свою главную новость расскажу. Римус невольно подался чуть ближе. Ноздри защекотало ароматом парфюма: вишня, сигаретный дым, агрессивный металл. —Я, наверное, скоро стану отцом. Римус глупо моргнул. Сириус прыснул, толкнул его носком ботинка. —Пф, да крёстным отцом, не боись! Джейми говорит, они с Лили хотят заделать ребёнка. Джейми — он же Джеймс, он же Полный Олень, он же Просто Поттер — был завсегдатаем Сириусовых рассказов. Сириус говорил о нём с восхищением в голосе и взгляде — как о спасителе, сродни тому, как Тринити отзывалась о Сивом. Только Сириус с Джеймсом были одногодками и на равных. Римуса жалило желание иметь такого же друга, который в любом вопросе, даже когда он неправ, будет за него, как единоутробный брат. —Я за них рад, конечно, но, сука, не понимаю, как вообще можно хотеть поселить в этот мир ещё одного человека. Или двух, трёх, сколько там иногда за раз рожают? — настроение Сириуса резко сменилось, словно кто-то выдернул слайд и под ним оказался другой. На лице проступила грустная задумчивость. — Я лично ни за какие деньги, вообще ни за что не стану заводить ребёнка. Нет, дети милые и всё такое, крестника или крестницу любить-баловать буду, но чтоб своего — нахуй оно надо. А ты что думаешь? Римус почесал бровь. —Я думаю… Наверное, родительство — не для меня. Вообще мало для кого, если честно. Сириус ухмыльнулся — горько, с узнаванием. —Хм, тоже с предками проблемы? —Можно и так сказать. —Хуёво. Римус только кивнул. Стало темнее, пространство между фонарей терялось в густой синеве. —Тогда, может, выпьем за хуёвых предков? — Сириус выудил из рюкзака небольшую бутылку. — Драконово пиво, клянусь, очень крутое. —Я за чужой счёт не пью. —Ой, да брось! Я ж тебе не чужой. Разве не хочешь расслабиться? Возможно, принципы Римуса не были нерушимы, как бы он ни утверждал обратное. Он вздохнул и протянул руку. Улыбка Сириуса светилась как фонарь. *** —Знаешь, что я думаю? Тебе давно пора отсюда съехать. Тринити распласталась на его кровати, заняв до наглости много места. Расслабленная, в коротких шортах, больше похожих на трусы, и тонкой майке. Первое время между ними перелетали шутки, что она пытается его соблазнить. Они даже пробовали переспать — обоим не понравилось. Особенно Римусу, который не знал, способен ли он получать удовольствие от секса, не вспоминая при этом, что он не вполне человек. Не прокручивая в голове липкие взгляды и слова. Он лёг рядом — несмотря на высокий рост, ему было достаточно поразительно мало свободного места. В центре потолка тускло светила голая лампочка. Её едва хватало даже на такую маленькую комнатушку. —Я не собираюсь съезжать, ты же в курсе. Тринити цокнула языком. Откусила кончик жирной, мясной пиццы, облизала подушечки пальцев. Прямо над кроватью располагалось небольшое окно, и на фиолетовой ночной подложке Тринити смотрелась по-умильному нежно. —А ещё я в курсе, что ты идиот. Вот на кой тебе сдалась именно эта халупа? Мог бы перебраться к нам, у нас как раз несколько мест освободилось. «К нам» означало — в квартиры Сивого. Многие его работники жили там. Тринити настырно расписывала, что жизнь там лучше: все знакомые под боком, просторнее, чище, безопаснее. Римус кивал, а потом из раза в раз повторял, что не согласен. Он так и не сумел сдружиться с кем-то, кроме Тринити, оставался почти чужаком даже среди своих. Ему хотелось расчесать всю кожу при мысли о том, что даже такая часть жизни, как жилище, перейдёт под контроль Сивого. Он жаждал, чтобы у него оставалось хоть что-то своё. Нельзя сказать, что он не был благодарен Сивому. В конце-концов, тот дал ему подобие работы, тогда как большинство сразу закрывало перед оборотнями двери или нанимало за гроши и без гарантии, что не выгонят прочь, когда вздумается. Сивый не заставлял его оставаться и с порога сказал: «Если не готов — можешь уходить.» Но что-то в том, чтобы отдать ему всю свою жизнь, казалось неправильным. —Трин, я уже несколько раз говорил нет. Думаешь, я вдруг изменю своё мнение? Она вздохнула. Откинулась обратно на кровать, положив голову ему на ноги. Короткие пушистые волосы приятно защекотали кожу. —Я ж о тебе беспокоюсь. Ну сам подумай, что это за жильё? И твои соседи… Что, если кто-то из них однажды возьмёт да прибьёт тебя? Тот торчок или та странная дамочка с татуировками, да хоть вон тот узкоглазый… Кровь забурлила, разгорячив щёки. При всей любви к Тринити, некоторые её высказывания Римус едва терпел. —Слушай, они такие же люди. Не надо вот так сразу. —Ага, ну да. Я и забыла, какой ты у нас сердобольный. Между ними застыло молчание. На минуту или дольше — Римус не знал. Потом на улице громко просигналила машина, и Тринити словно вынырнула из сна. —Слушай, может, хоть поприличнее квартирку снимешь? Римус мог бы — денег, которые платил Сивый, впритык, но хватало. Они не получали горы галеонов (Римус краем уха слышал, якобы в мире маглов те, кто продают своё тело, чуть ли не купаются в роскоши. Впрочем, о них же говорили, что они прозябают в нищете, умирают в канавах и сидят в тюрьмах — так что он не знал, чему верить), и всё же у него была возможность жить лучше. Он осознанно ею не пользовался — откладывал деньги на мечту, наверное, глупую и наивную. Хотел однажды накопить и купить собственную квартирку. Или даже дом. Начать с чистого листа, провести хотя бы несколько лет без опаски, что без работы умрёт с голоду и холоду. Он никогда не озвучивал эти мечты вслух. Тринити никогда бы не поняла. Возможно, когда настанет пора признаться, она от него отвернётся. Их дружба треснет, как однажды треснула между ней и работницей, которая ушла, найдя себе девушку. Тринити называла её предательницей. Римус считал, что ей глубоко повезло. Мало кому из оборотней, даже вне их сферы, встречались люди, готовые разделить с ними жизнь. В дверь неожиданно постучали. Римус, довольный тем, что разговор прерван, поднялся. В прорези дверного глазка, смешно сплющенно-растянутый, стоял сосед-торчок. Лицо у него было заплаканное. —Соседушка, спаси от смерти, умоляю! Я полный лошара, признаю конкретно. Меня жёстко кинули, обещали горы травы и телик новый, и ни-ху-я. Все последние деньги отобрали, меня же хозяйка вышвырнет, если вовремя хотя бы часть не заплачу. Соседушка, будь другом, а, по-братски? Не хочу я на улице сдохнуть. Я всё потом верну, клянусь! Мне кореш обещал работку подкинуть, я верну, как заплатят! Римус был готов проклясть своё сердце — под весом жалостливых, паникующих речей оно дрогнуло. Не столько из сострадания к соседу, сколько при мысли, что на его месте однажды может оказаться он сам. В слегка иных обстоятельствах и по другим причинам, но — на пороге бездомности. Иногда он просыпался от кошмаров, в которых медленно истлевал до костей, и потом их глодали одичалые волкопсы. —Минуту. Помощь соседу будет стоить ему месячных сбережений. Даже меньше — ведь сосед просил только часть, а не полную стоимость комнаты. Он сумеет накопить их заново, даже если тот обманет и ничего не вернёт. Это не столь непосильные средства. —Рем-рем, ты что делаешь? Он отмахнулся от Тринити, жестом показывая, что ему не до её любопытства. Достал деньги, предварительно закрыв дверь, чтобы сосед не разглядел, где он хранит наличные. (Сивый выдавал им как магические, так и магловские. Почти все Римус хранил дома; в Гринготс клал только часть, на «чёрный день», чтобы ни у кого не возникло вопросов, откуда у него взялись доходы) —Вот, держи. На первую половину месяца, больше не дам. И чтоб точно вернул. Сосед притянул его к себе со скоростью молнии — от него пахло неряшливо и неожиданно живо. Живее и реальнее, чем от тех, кто обычно прислоняли свои тела к Римусу. —Спасибо, брат! Если не сдержу обещание — можешь на органы меня продать, мстить не буду, клянусь. Из Римуса вырвался глупый смешок. Он неловко выпутался из странных объятий и, пожелав соседу всего хорошего, вернулся в комнату. Тринити встретила его взглядом, который мог испепелить. —Что. За. Херня? Римус закинул руки за голову, потянулся всем телом — от выражения на её лице ему сделалось до мурашек неуютно. —Денежное товарищество. Тринити спрыгнула с кровати с шумом, удивительно громким при её хрупком телосложении. —Да ты правда мягкосердечный. Он из тебя потом верёвки вить начнёт. —Трин, я не тупой. Это был первый и последний раз. Я не стану раскидываться деньгами при каждом случае. Ты же помнишь, как часто я отказываю, когда меня просят? Она зажевала губу. Обхватила себя за локти, будто маленькая. —Помню. Но на этот раз ты сдался подозрительно легко. Римус не рассказывал ей о странном утре, во время которого между ним и соседом зародилось что-то, похожее на нить благодарного приятельства. Это казалось слишком личным, глупым и стыдным. Хрупкой мелочью, которую он решил сохранить для себя одного. *** Почти через две недели пропала одна из работниц. В «Лесном логове» обычно было завидно тихо — Сивый и его подчинённые строго следили за тем, чтобы волчицы и волки оставались целы, на входе забирали у клиентов палочки и всё, что выглядело опасно. Но улицы были вне их контроля. —А я говорил: меньше надо в маг районах шляться! — Гаркнул Дэвон. — Нам туда даже нос опасно совать — узнает кто-нибудь наши рожи и чего потом? —Нам что теперь, по домам сидеть? —Да не по домам, а среди маглов гулять, как все нормальные люди! Мы ж так и делаем, а она!.. —Ты рассуждаешь, будто маглы белые-пушистые. Забыл, как меня чуть не прирезали, потому что я в шрамах и мордой не вышел? —Ну они уж точно попушистее чистокровок и таких всяких. Мало ли, что им в голову взбредёт. Аваду нашлют и никто таких как мы потом искать не будет. —Если бы хоть кого-то обеспокоили права оборотней, этим ублюдкам не сходило бы с рук. —Но Сивый сказал… —Да мало ли, что он там сказал! Ну порыпается он, поищет её, а потом сдуется. Или сказочку наплетёт, мол, она принцесса беглая, нашла себе принца и свалила от нас в закат, как Лекса. —Может, она и правда свалила… —Поэтому, когда я накоплю и уйду, то пойду жить только в мире маглов. Говорят, им всегда люди без образования для всяких работ нужны. —И для каких же? —Ну я не знаю, тяжести какие-то таскать вроде, полы мыть… —Они ещё не придумали, как мыть полы без рук?! Римус отхлебнул горького пойла с вязким ягодным привкусом. Когда он думал о будущем — старался сильно далеко не заглядывать. Планировал, что скопленных денег хватит хотя бы на год — а потом он найдёт, где работать. Дэвон был прав — в магический мир многим из них путь закрыт. (Поэтому почти никто не уходил от Сивого. Это навевало на мысли… но Римус их прятал). Но они неплохо освоились в мире маглов — по крайней мере, умели делать у них покупки, ориентировались в улицах, разбирались в некоторых придумках, таких как кино, куда часто ходили целой компанией. В какой-то степени не-магический мир стал им роднее, чем тот, который отвергал с самого рождения. Под вечер кто-то притащил потрёпанный диско-шар. Его подвесили чуть выше голов. Вождица раздала всем биты и под её яростный, остервенелый клич они опьянелой толпой расколотили его в блестящее крошево. —НАХУЙ ЛУНУ! —НАХУЙ ЛУНУ!!! —В ПИЗДУ ВСЕХ УБЛЮДКОВ! —В ПИЗДУ ВСЕХ УБЛЮДКОВ!!! —МЫ БУДЕМ ЖИТЬ КАК ХОТИМ! —МЫ БУДЕМ ЖИТЬ КАК ХОТИМ!!! Римус надеялся, что однажды это станет правдой. *** Ещё через неделю в дверь постучали. Когда Римус её открыл — то услышал звук убегающих шагов и увидел невзрачный пакет сродни мусорному. К нему был приклеен стикер с кривой подписью: «Возвращаю, как и обещал. Твой сосед — Джастис» Римус только тогда понял, что ни разу не спрашивал его имени. Знать оказалось приятно. *** После распитой на двоих бутылки Римус неожиданно для себя просто начал нести всякую ерунду о мелочах из жизни: никогда о том, что связано с ликантропией и ни слова о том, где он работал, просто бытовые мелочи, которые вдруг всплывали в памяти: стопка книг, подобранная на уличной распродаже, дешёвый, но богически вкусный обед в лавочке у пожилой семейной пары, невероятный апельсиновый закат, при виде которого Римус застыл, словно всё остальное испарилось, и в него врезался велосипедист, оставив на память синяк и пачку денег в качестве извинения. Походы в кино, и сказки, которые он любил в детстве, и как однажды в порыве яростной безрассудности наколдовал на статуе какого-то правителя нелестную карикатуру и никто не догадался, что это дело его рук (Сириус зашёлся лающим смехом, сказав, что из Римуса мог получиться идеальный мародёр). Он делился всем, что составляло прослойку между двумя горькими, некрасивыми правдами. Это было приятно — будто всё неважное вдруг оказалось важным. Самым искренним и настоящим из всей его жизни. Сириус тоже дарил ему крохи историй о себе — Римус чувствовал, что в них есть прорехи, но не требовал большего. Они не знали друг о друге многих важных вещей, и обоих это устраивало. Словно оба на время сбрасывали гниль и тяжесть, позволяли себе просто быть. —Как считаешь, — Спросил однажды Сириус. — Можно ли навсегда освободиться от прошлого? Будто его никогда не было и ты только-только родился? Или воспоминания навсегда предопределяют, кто ты и куда движешься? Римус часто задавался этим вопросом. Хотел верить, что всё возможно. Но, если быть честным, понятия не имел. —Мне хочется верить, что каждому может выпасть шанс попробовать заново. Что мы можем сами решать, кем быть и что делать с тем, кем были раньше. Нам не дано контролировать всё, иногда обстоятельства складываются так, что из них тяжело выбраться, и в том нет нашей вины. Но… вдруг у кого-то всё же получится? —Мне хотелось бы, чтобы это были мы оба. — Полушёпотом признался Сириус. — Ведь бывает же такая удача? —Надеюсь. Сириус протянул сигарету. Римус принял её без пререканий. Ему показалось — скрученная бумага сохранила для него следы прикосновения бледной кожи. —Римус, кстати. —Прости, что? —Римус. Так меня зовут. Говорю, потому что сам захотел. Сириус улыбнулся — как-то особенно мягко. —Знаю. У тебя есть характер. Ты долго сопротивлялся. —А ты в какой-то момент сдался. —Мне показалось, я на тебя слишком давил. Римус стряхнул пепел. —Нет, не давил. Я знаю, когда по-настоящему давят, совсем по-другому. —Хорошо, ладно. Я вроде как тоже знаю. Они замолчали. Воздух между ними потрескивал. —Красивое имя, кстати. Ри-мус-с-с. Сириус красиво растянул последнюю букву, будто нараспев. Римусу понравилось. —Повтори. —Только если дашь прикурить. Ему нравилось, каким нормальным он себя чувствовал в эти мостовые-скверовые вечера. Пусть даже это была краткая утешительная иллюзия. Что потом — старался не думать.