Vulgarité.

      У него удивительные руки. Крупные, с чётким рисунком вен и длинными, сильными пальцами — руки человека, который привык брать от мира всё, что ему приглянется. В обычные дни ты до безумия любила их будничную нежность: то, как он бережно заправляет выбившийся локон за ухо, или как его ладонь, тёплая и сухая, накрывает твои пальцы за чашкой утреннего кофе, обещая покой и защиту.             Но у этой медали есть и обратная сторона — тёмная, как дно лесного озера. Ты прекрасно знаешь, что те же самые пальцы, которые секунду назад дарили ласку, могут с пугающей лёгкостью сомкнуться на горле. Не для того, чтобы причинить вред, а чтобы зафиксировать, подчинить, заставить мир вокруг поплыть и сузиться до одной-единственной точки — его горящего взгляда. В такие моменты привычная улыбка на губах Рука становится хищной, а прикосновение — тяжёлым, властным, выбивающим из лёгких последний глоток воздуха вместе с тихим, покорным стоном.             Ты давно ужилась с его эксцентричностью. Привыкла к тому, как он может замереть посреди разговора, любуясь закатным бликом, спрятавшимся в твоих волосах, или как он осыпает тебя возвышенными комплиментами, которые в любой другой компании звучали бы нелепо, но в его исполнении становились почти истиной. Ты даже находила это милым — эту его театральную восторженность, привычку называть тебя своим trésor inestimable.              Но сейчас, когда тяжесть его тела прижимает тебя к простыням, в его взгляде не остаётся ни капли театральности. Только голый инстинкт.             Ты чувствуешь, как в тебе сталкиваются смущение и первобытный восторг, когда его руки — те самые, что утром аккуратно поправляли воротник белой блузки, — теперь безжалостно фиксируют твои запястья над головой. Это движение слишком привычно для него и слишком властно для тебя, так что колени сами собой сжимаются в инстинктивной попытке закрыться, спрятаться от этого всепоглощающего внимания.             Рук замечает это. Уголок его губ дёргается в полуулыбке — не той ласковой, что давно стала родной, а плотоядной, обещающей, что сегодня никакой пощады к твоей скромности не будет.             — Считай, — неукоснительно, но томительно-сердечно. — Allez, trésor.              Первый удар отзывается звоном в ушах.             — Один, — выдыхаешь ты, голос предательски тонкий, сжимая ладони в кулаках, пока связанные запястья трутся друг о друга.             Ощущение собственной наготы под его пристальным взглядом обжигает сильнее самого удара, накрывая жаром стыда и странного, почти постыдного удовольствия, от которого приходится выдыхать сквозь зубы.             Ты чувствуешь себя обезоруженной — до нелепости. Он не оставил ни единого шанса на защиту, лишив возможности даже прикрыться руками. Пока ты задыхаешься от жара и смущения, он выглядит до раздражения собранным: даже не разделся — лишь небрежно закатал рукава, обнажая крепкие предплечья. И это его спокойствие, его свобода движений на фоне твоей беспомощности заставляют сердце биться где-то в горле.             Хватка на талии становится крепче — как будто твоё послушание его только подстёгивает. Рук наклоняется, касаясь губами середины лопаток, затем скользит выше, к затылку. Ремень, сложенный вдвое, больше не натянут — он мягко лежит на его запястье, пока раскрытая ладонь зависает в миллиметре от кожи.             — Два, — выталкиваешь ты, когда новый удар настигает цель, и глаза застилает белая пелена.             Он извел тебя еще до начала этой экзекуции: долгие, томительные поцелуи, которыми он покрывал твоё тело, лишая воли, превратив мышцы в податливый воск. Теперь же он методично разрушает остатки твоего хваленного самообладания, с каким-то садистским терпением.             — Смелее, душа моя, — его ладонь задерживается на горящей коже, нежно оглаживая след, и эта почти извиняющая ласка заставляет вздрогнуть сильнее самого удара. — Твой голос — лучшая музыка для меня. Продолжай.             Ты судорожно втягиваешь воздух, чувствуя, как он намеренно не даёт прийти в себя, удерживая в этом странном промежутке между болью и удовольствием. Его пальцы скользят от талии к бедру, крепче сжимают, а следом он оставляет неожиданно мягкий поцелуй в плечо.             — Ты издеваешься, Рук… серьёзно?             Ты пытаешься обернуться, насколько позволяют связанные руки, чтобы одарить его самым уничтожающим взглядом, на который способна.             — Сначала ведёшь себя как варвар, а теперь целуешь так, будто мы на первом свидании в Ботаническом саду?             Рук замирает, и ты чувствуешь, как его грудь едва заметно содрогается от беззвучного смеха. Он прижимается щекой к твоей лопатке, обдавая кожу горячим дыханием, почти ласково трётся — как большой, довольный кот.             — Pardonnez-moi, mon cœur, — шепчет он, и в голосе сквозит откровенное веселье. — Но разве контрасты — не высшая форма искусства? Твоё негодование так же прекрасно, как и твоя покорность. Ты искришься, и я не могу отказать себе в удовольствии раздувать это пламя.             Его рука медленно возвращается к ремню — нарочито медленно, так что от ожидания хочется зашипеть.             — Хватит лирики! — выпаливаешь ты, уже краснея не от ударов, а от того, как легко он тобой играет. — Либо бей, либо развязывай и катись колобком от меня подальше. Твои речи сейчас уместны так же, как шляпа с пером в душе!             Рук выпрямляется, и ты буквально кожей чувствуешь, как меняется воздух.             — Шляпа в душе… любопытно, — он вновь наматывает ремень на кулак, и звук натянутой кожи заставляет тебя замолчать. — Но раз ты настаиваешь на действии, а не слове… я хочу услышать, как твоя дерзость исчезает. ❦❦❦       Когда всё заканчивается, а ты, обессилев, перестаёшь сопротивляться даже словом, воздух становится густым и тяжёлым. Рук больше не смеётся. Его театральность осыпается, обнажая то, что он так долго прятал: голод. Глубокий и накопленный.                   Он освобождает твои запястья, но не отпускает — наоборот, даёт возможность вцепиться в его плечи, сминая ткань рубашки. Когда он входит — резко, без лишних слов, выбивая из лёгких остатки воздуха — всё, что было «до», кажется лишь блёклой тенью. Это не просто секс, это столкновение двух стихий, где его грубость смешивается с такой отчаянной нежностью, что у тебя снова темнеет в глазах.             — Ma vie... — хрипит он тебе в самую шею, и в этом голосе больше нет контроля. Его движения становятся рваными, жадными. Он больше не играет. Он буквально пытается врасти, заполнив собой всё пространство, вытесняя боль тем самым ослепительным жаром, от которого плавится позвоночник.             Чувствуешь каждое движение его мышц, каждую каплю пота и то, как сильно дрожат его руки, когда он прижимает ближе к себе, осыпая кроткими смазанными поцелуями шею, лишая всякого зазора между ними. Это перегрузка всех чувств: кожа горит от недавней порки, бёдра сводит от напряжения, а внутри разрастается такая мощная волна, что звёздочки перед глазами сливаются в сплошное белое пламя.             В момент пика Рук не отстраняется. Напротив, он сжимает в объятиях так сильно, что кажется, будто вы действительно стали одним существом. Он прячет лицо в изгибе твоего плеча, содрогаясь вместе с тобой, и этот короткий, рваный выдох, больше похожий на крик облегчения, ставит точку в вашей затянувшейся игре, добычи и охотника.             Тишина, накрывшая комнату после финала, была почти осязаемой — тяжелой, уютной и пахнущей ничьей. Рук всё еще удерживает тебя в медвежьем замке, навалившись всем телом, не спешил отстраняться, его тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, щекоча твою кожу. Казалось, он уснул или просто растворился в этом моменте абсолютного триумфа своей любви.             Наконец придя в себя, ты освобождаешь одну руку и с коротким, отчётливым звуком влепляешь ему несильный, но ощутимый шлепок в район груди.             — Хант, — прохрипела, слабо толкая его, чтобы он хоть немного сдвинулся и дал тебе вдохнуть полной грудью. — Слезь с меня, ты весишь, как убитый олень. Имей совесть. А ещё ты влажный, противный.             Рук чуть отстранился, опираясь на локти, и посмотрел на тебя сверху вниз. Волосы растрепаны, в глазах — мягкий туман, а на губах играет та самая невыносимо самодовольная улыбка. Он явно был готов прямо сейчас начать читать оду её стойкости.             — Т/И, твоя сила духа... — начал он своим самым театральным тоном, но ты тут же прервала его, приложив палец к его губам.             — Избавь меня от поэзии. Послушай внимательно: если завтра к полудню я не увижу перед носом поднос с завтраком, причем самым калорийным и вкусным, я лично найду ключи от твоего оружейного шкафа. И поверь, я не промахнусь.             Рук замер на мгновение, а потом рассмеялся — на этот раз искренне, по-домашнему, утыкаясь лбом в её лоб.             — D'accord, ma reine, — выдохнул он, целуя кончик её носа. — Завтрак, кофе и всё смирение этого мира будут у твоих ног. Обещаю.