Глава 10. Неделя ада

Первый день начался задолго до рассвета. Иоанна ещё не успела толком забыться тревожным, поверхностным сном, когда в дверь её комнаты забарабанили — громко, настойчиво, с той особой, раздражающей ритмичностью, которая не оставляла сомнений: это не вежливый стук, а приказ. За окном было ещё темно — хоть глаз выколи. Лес за стеклом едва угадывался по шуму ветра в кронах, и холодный воздух, просачивающийся сквозь щели в раме, пробирал до костей, едва она откинула одеяло. — Подъём, Соколова! — голос Леви, резкий и лишённый каких-либо эмоций, разрезал тишину. — Через пять минут на плацу. Опоздаешь — будешь бегать до полуночи. Ответа не требовалось. Иоанна знала: это не шутка. Капитан Леви не шутил. Вообще. Его слова всегда были точными, как удар клинка, и имели свойство сбываться с пугающей неизбежностью. Она скатилась с кровати, сунула ноги в сапоги, натянула форму — движения были механическими, лишёнными суеты, но быстрыми. Мышцы, ещё не отошедшие от вчерашней стычки в коридоре, отозвались тупой болью. Локоть, тот самый, который Леви сжимал с такой яростью, теперь украшал роскошный фиолетовый синяк, расползающийся на полруки. Иоанна мельком глянула на него в зеркало, усмехнулась и застегнула куртку. Плац — огромная, мощенная серым булыжником площадь перед штабом — был пуст. Только одинокая фигура стояла в центре, прямая и неподвижная, как статуя. Леви. Он был в полной боевой выкладке, с УПМ на бёдрах, и даже в тусклом свете умирающих факелов было видно, что его лицо не выражает ничего, кроме холодного, безжалостного предвкушения. Он не просто ждал. Он готовился. Готовился выжать из неё все соки, сломать, унизить, поставить на место. Иоанна видела это в каждом сантиметре его напряжённых плеч, в сжатых челюстях, в стальных глазах, которые блеснули, едва она ступила на плац. — Ты опоздала на тридцать секунд, — произнёс он, и в его голосе не было ни торжества, ни злобы. Просто констатация факта. — Три круга вокруг штаба. Бегом. Она даже не стала спорить. Знала: любое возражение, любой саркастичный комментарий сейчас приведут только к удвоению нагрузки. Нужно беречь силы. Потому что это только начало. И она не доставит ему удовольствия видеть её сломленной. Три круга вокруг штаба означали примерно пять километров по пересечённой местности — через дворы, мимо конюшен, вдоль крепостной стены, по узким тропинкам, усыпанным гравием. Кроссовок ей не выдали — сапоги Разведкорпуса, хоть и разношенные, натирали ноги, и к концу третьего круга она чувствовала, как на пятках вздуваются мозоли. Холодный утренний воздух обжигал лёгкие, пот заливал глаза, а мышцы, ещё не разогретые как следует, горели огнём. Но она бежала. Ровно, размеренно, не сбавляя темпа. Тело помнило, как это делать. Тело, закалённое годами тренировок в московских фитнес-центрах, паркуром, марафонами. Оно справлялось. Даже со злостью, даже с усталостью, даже с этим чёртовым Леви, который стоял на плацу и смотрел ей вслед, не мигая. Когда она вернулась, он уже расставил инвентарь. Деревянные мечи для спарринга, утяжелители, канаты. И ни следа снисхождения. Только приказ: «Защищайся». Первый спарринг продлился недолго. Леви двигался как машина — быстро, безжалостно, выверенно. Его деревянный меч мелькал в воздухе, находя бреши в её защите, бил по корпусу, по ногам, по рукам. Иоанна парировала, уклонялась, пыталась контратаковать, но усталость после бега давала о себе знать — движения были чуть медленнее, чуть менее точными. Она пропустила удар в плечо, потом в бедро, потом в солнечное сплетение — последний заставил её согнуться пополам, хватая ртом воздух. Леви не остановился. Только отошёл на шаг и холодно произнёс: — Жалко. Вчера ты была быстрее. Может, твоя форма была лучше? Или ты просто устала? Усталость — это смерть, Соколова. Привыкай. Она выпрямилась, стиснув зубы. Взгляды встретились — карие и стальные, — и между ними пробежала искра. Иоанна ничего не сказала. Просто кивнула и встала в стойку. Продолжай. Я не сломаюсь. Так началась неделя, которую впоследствии она будет вспоминать как Неделю ада. Каждый день был похож на предыдущий, но с каждым разом нагрузки росли. Подъём в пять утра — Леви лично будил её, если она задерживалась хотя бы на минуту. Бег — сначала вокруг штаба, потом с утяжелителями, потом по пересечённой местности с полной выкладкой. Затем спарринги — с ним, с манекенами, с другими бойцами отряда. Отжимания, подтягивания, упражнения на пресс, на координацию, на реакцию. Работа с УПМ — висеть на тросах часами, менять траектории, имитировать бой с титанами на макетах. Обед — пятнадцать минут, не больше, и снова тренировки. Вечером — теория: тактика, анатомия титанов, чтение карт. Отбой — в одиннадцать, когда ноги уже не держали, а перед глазами плыли тёмные пятна. И так день за днём. Без выходных, без поблажек, без единого слова похвалы. Леви отыгрывался на ней за всё — за дерзость в коридоре, за то, что она пощадила его в бою, за то, что осмелилась существовать и дышать с ним одним воздухом. Он гонял её до изнеможения, находя в этом какое-то мрачное, почти садистское удовлетворение. Если она падала — он ждал, пока поднимется. Если она огрызалась — удваивал нагрузку. Если она выполняла упражнение идеально — он просто находил другое, ещё более сложное. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине стальных глаз горел холодный, неумолимый огонь. Он не просто тренировал её. Он ломал. Или пытался. Но Иоанна не ломалась. Она вставала после каждого падения, вытирала кровь с разбитых губ и снова шла в бой. В её карих глазах, окружённых тёмными кругами от недосыпа, горело упрямство. Она не сдавалась. Не перед ним. Не перед кем-либо. На третий день к тренировкам присоединился Жан Кирштейн. Высокий, с пепельными волосами и вечно недовольным выражением лица, семнадцатилетний парень был приписан к отряду Леви после того, как его собственное звено понесло потери в последней вылазке. Иоанна заметила его сразу — он стоял в стороне, наблюдая за тем, как Леви гоняет её по плацу, и в его глазах читалось что-то, похожее на... сочувствие? Или возмущение? Сложно было сказать. Но когда капитан наконец отпустил её на короткий перерыв, Жан подошёл сам. — Он всегда такой? — спросил он без предисловий, кивнув в сторону Леви, который отошёл к другому концу плаца. — Всегда, — ответила Иоанна, переводя дыхание. Голос звучал хрипло. — Только со мной — особенно. Жан хмыкнул, скрестив руки на груди. — Я слышал, что случилось в деревне. Как ты спасла Микасу и этого придурка Эрена. И как ты уделала капитана. — В его голосе звучало неприкрытое уважение. — За это он тебя и гоняет. За то, что ты оказалась сильнее. Его гордость не выдержала. — Гордость Аккерманов, — пробормотала она, криво усмехнувшись. — Хрупкая штука. Жан усмехнулся в ответ, и между ними установилось то самое молчаливое понимание, которое возникает между людьми, объединёнными общей неприязнью. С этого дня он часто оказывался рядом — во время пробежек, спаррингов, перерывов. Подбадривал, подкалывал, иногда приносил воду или перевязывал особенно глубокие царапины. Леви, конечно, это замечал. Его стальные глаза темнели всякий раз, когда Жан слишком долго задерживался возле Иоанны, но он ничего не говорил. Только нагрузки становились ещё жёстче. Четвёртый день ознаменовался особенно безобразной ссорой. Всё началось с того, что Леви в очередной раз раскритиковал её технику работы с УПМ. Иоанна, уставшая до чёртиков, сбила несколько мишеней подряд, но капитан нашёл к чему придраться: угол захода, расход газа, скорость троса. Его замечания были сухими, техническими, но в них сквозило столько пренебрежения, что Иоанна не выдержала. — Может, просто признаешь, что я достаточно хороша, и перестанешь искать блох в моей заднице? — бросила она, вытирая пот со лба. Леви замер. Его глаза сузились. — Ты хороша ровно настолько, чтобы не сдохнуть в первой же вылазке, — процедил он. — Но в моём отряде этого недостаточно. Если ты не способна выполнять приказы, может, тебе лучше вернуться в подземный город, откуда ты вылезла? — Я не из подземного города, — отрезала она. — Но тебе, похоже, плевать на факты. Ты просто ищешь повод меня сломать. — Я ищу повод сделать из тебя солдата. Но вижу только дерзкую девчонку, которая много о себе возомнила после одной случайной победы. Слова хлестнули, как пощёчина. Внутри у Иоанны всё закипело. Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, и её голос зазвенел от ярости: — Случайной? Ты назвал это случайной победой? Я уложила тебя на лопатки, капитан. И Микасу заодно. И два десятка титанов. Если это случайность, то ты — случайный командир. Леви побледнел. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное, опасное. Он тоже шагнул вперёд, и теперь они стояли почти вплотную, сверля друг друга взглядами. Воздух между ними накалился до предела. Ещё мгновение — и они бы вцепились друг в друга всерьёз. Именно в этот момент Жан, тренировавшийся неподалёку, бросился к ним и буквально вклинился между ними, раскинув руки. — Эй, эй, эй! — заорал он. — Вы что, с ума сошли? Прекратите оба! Леви перевёл на него тяжёлый взгляд, но Жан не отступил. Подоспели ещё несколько бойцов — Конни Спрингер, невысокий, суетливый парнишка с острыми чертами лица, который чудом выжил в последней миссии (он был приписан к другому звену), и пара новобранцев. Конни, несмотря на свои семнадцать лет и вечно дурашливый вид, сейчас выглядел серьёзным. Они окружили капитана и Иоанну, растаскивая их в разные стороны, хотя никто не решался схватить Леви за руку. Тот стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё с такой смесью ненависти и... чего-то ещё, что у неё перехватило дыхание. — Тренировка окончена! — рявкнул он наконец и резко развернулся, зашагав прочь. Его спина была прямой, как шомпол, но плечи дрожали от едва сдерживаемой ярости. Иоанна осталась стоять, окружённая солдатами. Жан тронул её за плечо. — Ты как? Нормально? Он тебя не задел? — Нормально, — выдавила она, хотя внутри всё клокотало. — Просто... достал. Жан вздохнул, качая головой. Конни поддакнул: — Капитан, конечно, мужик что надо, но иногда его переклинивает. Ты держись. Ты сильнее, чем он думает. Мы все это видим. Эти слова неожиданно согрели. Иоанна благодарно кивнула и пошла к казарме, чувствуя на себе взгляды товарищей. В тот момент она впервые ощутила, что не одна. Что есть люди, которые видят в ней не чужачку, а соратника. Но капитан не забыл. На следующий день он явился на тренировку ещё более мрачным, чем обычно, и с порога объявил: «Сегодня спарринг без оружия. Полный контакт. До сдачи». Полный контакт с Леви означал, что он будет бить по-настоящему. И она была готова. Стянув куртку, оставшись в рубашке, она вышла в центр круга, который образовали собравшиеся солдаты. Жан стоял среди зрителей, сжав кулаки, готовый вмешаться. Конни, бледный и настороженный, стоял рядом с ним. Петра, которая в последние дни держалась в тени, тоже была здесь — её лицо было бледным, а взгляд метался между капитаном и Иоанной. Они сошлись. Первые минуты всё было относительно ровно: обмен ударами, блоки, уклоны. Иоанна двигалась плавно, используя муай-тай и каратэ, стараясь не подпускать его слишком близко. Леви был быстр, как змея, и бил точно, но она держалась. Даже сумела провести пару хороших ударов — в корпус, в плечо. Толпа загудела. Но потом что-то изменилось. В какой-то момент, когда Иоанна ушла от его захвата и разорвала дистанцию, Леви вдруг ускорился — неестественно, почти нечеловечески. Его локоть, словно стальной таран, врезался ей в висок. Удар был такой силы, что перед глазами вспыхнул белый свет, а тело, потеряв опору, отлетело назад и рухнуло на булыжник. Затылок с глухим стуком встретился с камнем. На мгновение мир погас. Очнулась она от того, что кто-то звал её по имени. Голос Жана, встревоженный, громкий: — Иоанна! Иоанна, ты меня слышишь? Сознание возвращалось урывками. Боль в затылке была страшная, тошнота подкатывала к горлу. Открыв глаза, она увидела склонившегося над ней Жана, за ним — Конни, лицо которого было белым как полотно. Леви стоял поодаль, его лицо было бесстрастным, но руки, сжатые в кулаки, побелели от напряжения. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни капли раскаяния. Только холод. — Ты в порядке? — Жан помог ей сесть. — Сильно ударилась? Может, врача? — Нормально, — прохрипела она, хотя голова кружилась, а перед глазами всё плыло. Она сфокусировала взгляд на Леви. — Что, капитан, решил добить? По-твоему, это тренировка? Леви не ответил. Только смотрел. — Ты перешёл черту, — негромко сказал Жан, поворачиваясь к капитану. В его голосе звучала едва сдерживаемая злость. — Это был не спарринг. Это было нападение. — Я решаю, что является тренировкой, а что — нет, — отрезал Леви, не глядя на Жана. Его взгляд был прикован к Иоанне. — Если она не выдерживает — ей не место в отряде. — Или тебе не место в командирах, если ты так обращаешься с бойцами, — выпалил Жан и тут же осёкся, понимая, что перегнул. Леви медленно перевёл взгляд на него. В его глазах появилось что-то опасное, но он промолчал. Вместо этого он развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо: — Тренировка окончена. Соколова — в лазарет. Остальным — убрать инвентарь. И ушёл. Толпа начала расходиться, перешёптываясь. Петра на мгновение задержалась, глядя на Леви широко распахнутыми глазами, полными тревоги, но потом тоже ушла вслед за ним. Жан и Конни помогли Иоанне подняться. Ноги держали плохо, в голове шумело. Они довели её до лазарета, где пожилой медик осмотрел ушиб, приложил холодный компресс и велел лежать до вечера. Жан сидел рядом, мрачный и злой, а Конни пристроился на соседней койке, нервно постукивая пальцами по колену. — Не знаю, что у него в голове, — сказал Жан, глядя в стену. — Но он явно к тебе... неравнодушен. Иоанна горько усмехнулась: — Неравнодушен? Скорее ненавидит до дрожи. С самого начала. — Ненависть и... что-то другое иногда идут рука об руку, — тихо произнёс Жан и посмотрел на неё. — Ты ему небезразлична. Не как солдат. Как... женщина. И он сам от этого бесится. Конни фыркнул, но осёкся под взглядом Жана. Иоанна хотела возразить, но слова застряли в горле. Вспомнился их утренний разговор в коридоре, его дыхание на её коже, его взгляд, полный ярости и... действительно, чего-то ещё. Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Нет. Не может быть. Он любит Петру. Это очевидно. А она для него — угроза, аномалия, чужеродный элемент. И не более. Оставшиеся дни недели прошли в том же духе, но после того удара что-то изменилось. Леви по-прежнему гонял её до седьмого пота, но теперь в его действиях появилась какая-то отстранённость, даже осторожность. Он больше не переходил черту. А Иоанна, в свою очередь, стала держаться холоднее, почти не отвечая на его колкости. Она просто делала свою работу. Молча, упрямо, стиснув зубы. Это, кажется, бесило его ещё больше, чем её дерзость. Жан и Конни постоянно были рядом — на тренировках, в столовой, в короткие минуты отдыха. Между ними завязалась та особая дружба, которая рождается в окопах. Жан рассказывал о своей жизни в Тросте, о том, как пошёл в Разведкорпус назло матери. Конни, в своей нелепой манере, травил байки о своей деревне, о том, как мечтал стать солдатом, чтобы доказать что-то брату. Иоанна слушала, иногда вставляя сухие, саркастичные комментарии, и впервые за долгое время чувствовала, что не одна. На седьмой день, когда солнце уже клонилось к закату, а она, измотанная очередной серией спаррингов, сидела на скамье у плаца, к ней подошёл запыхавшийся Томас. — Капитан! — крикнул он, обращаясь к Леви, который стоял неподалёку. — Срочное сообщение из штаба! Прибыла Ханджи Зое с разведчиками из столицы. Командор Смит просит вас явиться немедленно. Леви обернулся. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но Иоанна заметила, как на мгновение дрогнули его губы — то ли раздражение, то ли облегчение от того, что неделя ада подошла к концу. — Понял, — бросил он и, не глядя на неё, зашагал к штабу. Иоанна проводила его взглядом и откинулась на скамью, прикрыв глаза. Неделя закончилась. Она выжила. А впереди — встреча с Ханджи и, вероятно, новые испытания. Но сейчас, в эту минуту, она позволила себе просто дышать. Просто быть. После того как Леви скрылся в дверях штаба, Иоанна ещё несколько минут сидела на скамье, привалившись спиной к холодной каменной стене. Закатное солнце, пробивавшееся сквозь редкие облака, окрашивало плац в золотисто-розовые тона, но она не замечала этой красоты. Всё, что она чувствовала — это глухая, всепроникающая боль в каждой клеточке измученного тела. Мышцы ныли так, будто их выкручивали на дыбе. Суставы скрипели при малейшем движении. Синяк на локте, оставленный капитаном ещё в коридоре, теперь расползся на полруки и приобрёл все оттенки фиолетового, синего и желтоватого по краям. Свежие гематомы от сегодняшнего спарринга — на плечах, на бёдрах, на рёбрах — пульсировали горячей, саднящей болью. А голова... голова кружилась постоянно, с того самого момента, как затылок встретился с булыжником. Тошнота подкатывала волнами, перед глазами то и дело плыли тёмные пятна, а в висках стучало так, будто там поселился маленький, но очень злобный барабанщик. «Сотрясение, — подумала она с холодной, медицинской отстранённостью. — Определённо сотрясение. Хорошо, если не трещина». Но идти в лазарет снова не хотелось. Она уже была там сегодня утром после удара, и пожилой медик лишь развёл руками, сказав, что ничем, кроме покоя, помочь не может. Покой. В отряде Леви. Смешно. Мысль о Ханджи Зое, прибывшей из столицы, слегка взбодрила. Иоанна была почти уверена, что одержимая учёная вызовет её сегодня же — ей наверняка не терпится запустить свои пальцы в кровь таинственной незнакомки, заглянуть в её глаза, провести свои бесконечные тесты. Что ж, пусть. Но прежде чем предстать перед кем-либо, нужно было привести себя в порядок. Смыть с себя пот, грязь и кровь целой недели ада. Смыть воспоминания о его взгляде, полном ненависти и чего-то ещё. Смыть всё. Она поднялась со скамьи — медленно, осторожно, придерживаясь за стену, когда мир на мгновение качнулся и поплыл. Закрыла глаза, пережидая приступ головокружения, и сделала несколько глубоких вдохов. Боль в грудной клетке отозвалась острой вспышкой — дышать было трудно, будто на рёбра положили бетонную плиту. «Интересно, он сломал мне ребро или просто сильно ушиб?» — мелькнула мысль, но она отогнала её. Неважно. Сначала — чистота. Потом — всё остальное. Душевые в этот час были почти пусты — большинство солдат либо ещё заканчивали тренировки, либо уже ушли в столовую. Штаб жил по расписанию, и сейчас, между ужином и вечерними занятиями, у неё был небольшой зазор, чтобы спокойно помыться. Иоанна толкнула тяжёлую деревянную дверь и вошла в знакомое помещение с каменными полами и гулкими сводами. Здесь пахло сыростью, мылом и той особой, ни с чем не сравнимой смесью запахов, которая бывает только в общих душевых — чем-то терпким, мужским, смешанным с паром и холодным камнем. Но сегодня она была здесь не одна. В дальнем углу, у деревянных лавок, стояли две фигуры. Микаса Аккерман — её чёрные волосы были распущены, а знаменитый красный шарф, без которого Иоанна её ещё ни разу не видела, лежал аккуратно сложенным на скамье. Рядом с ней — Криста Ленц, миниатюрная блондинка с огромными голубыми глазами и нежной, почти кукольной внешностью. Её светлые волосы, обычно забранные в хвост, сейчас свободно падали на плечи. Обе были в процессе раздевания — видимо, тоже решили помыться после долгого дня. Иоанна на мгновение замерла у входа. Она не ожидала никого здесь встретить, и уж тем более — Микасу. Отношения между ними с момента той схватки в деревне оставались... сложными. Не враждебными, но и не дружескими. Микаса не забыла, что Иоанна ранила её, но не забыла и того, что она же спасла её от титана и пощадила, когда могла добить. Этот внутренний конфликт отражался в каждом взгляде Аккерман — настороженном, изучающем, лишённом открытой враждебности, но и далёком от теплоты. Криста, напротив, смотрела на Иоанну с откровенным любопытством. Она много слышала о таинственной незнакомке — слухи в штабе распространялись быстро, — но лично они ещё не общались. Её голубые глаза, похожие на два чистых озерца, распахнулись чуть шире, когда она заметила вошедшую. Иоанна коротко кивнула — нейтральный, ничего не значащий жест, который мог означать всё что угодно: «привет», «не обращайте на меня внимания», «я здесь просто чтобы помыться». Она прошла к свободной лавке в противоположном конце душевой и начала расстёгивать ремни УПМ — те самые, что она теперь носила почти постоянно, как вторую кожу. Пальцы, натруженные и непослушные после недели тренировок, путались в пряжках. Каждое движение требовало усилий и отдавалось болью в измученных мышцах. Снять куртку удалось относительно легко — она просто сползла с плеч и упала на лавку грудой пропотевшей ткани. А вот с рубашкой начались проблемы. Тонкая белая ткань прилипла к телу — к синякам, к ссадинам, к свежим царапинам, из которых ещё сочилась сукровица. Иоанна потянула рубашку вверх, пытаясь стянуть её через голову, но ткань зацепилась за что-то — то ли за локоть, то ли за плечо — и резкая боль прострелила руку до самого запястья. Она зашипела сквозь зубы, замерла, пережидая вспышку, и попыталась снова. Рубашка не поддавалась. Руки не слушались. Каждое движение причиняло боль, а грудная клетка сжималась так, что дышать становилось всё труднее. Головокружение накатило с новой силой. Стены душевой качнулись, и Иоанна на мгновение прикрыла глаза, опершись на лавку, чтобы не упасть. В ушах зашумело. Именно в этот момент она почувствовала чужие руки. Тёплые, осторожные, они коснулись её плеч — не тех, что ныли от ударов Леви, а тех мест, где рубашка зацепилась за локоть. Пальцы, мягкие, но уверенные, аккуратно высвободили ткань и потянули её вверх. Иоанна резко обернулась — насколько позволяла заклиненная рубашка — и встретилась взглядом с тёмными глазами Микасы. Аккерман стояла за её спиной, и выражение её лица было... странным. Не враждебным, не холодным. Скорее, сосредоточенным. И в глубине этих тёмных глаз, где обычно клокотала сдерживаемая ярость или полыхало пламя битвы, сейчас читалось что-то иное. Что-то, похожее на понимание. — Что ты делаешь? — голос Иоанны прозвучал резче, чем ей хотелось бы. Слишком много боли, слишком много унижений за эту неделю, слишком много всего. Микаса даже не моргнула. Её руки продолжали работу — осторожно, но настойчиво высвобождая рубашку, помогая стянуть её через голову. — Сама ты не справляешься, — ответила она своим обычным, лишённым эмоций голосом. Но в нём не было насмешки. Просто констатация факта. Иоанна хотела ответить что-то язвительное, что-то в своём обычном духе — про «непрошеную помощь» или про «семейные традиции Аккерманов». Но слова застряли в горле. Потому что впервые за эту бесконечную, выматывающую неделю кто-то проявил к ней... заботу? Нет, не заботу. Скорее, человеческое участие. То самое, которого она давно не чувствовала. — Думаешь? — произнесла она вместо язвительности, и голос прозвучал хрипло, сорванно. — А мне казалось, я идеально справляюсь. Прямо звёздный солдат. Образец для подражания. В её голосе проскользнула горькая усмешка. Микаса, наконец стянувшая рубашку через голову Иоанны, отложила её в сторону и посмотрела на неё — теперь прямо в глаза, без прикрытия. — Ты вся в синяках, — сказала она тихо. — Он перешёл черту. Я видела. Иоанна промолчала. Что тут скажешь? Возразить? Оправдаться? Пожаловаться? Всё это было не в её характере. Она просто стояла, прикрывая грудь рукой, и чувствовала, как внутри что-то дрожит — не от холода, не от боли. От чего-то иного. От того, что Микаса Аккерман, та самая, что недавно пыталась её убить, стоит сейчас рядом и помогает ей снять чёртову рубашку, которую она не могла стянуть сама. Криста, всё это время молча наблюдавшая за ними, вдруг подошла ближе. В её руках было чистое полотенце — грубое, казённое, но аккуратно сложенное. Она протянула его Иоанне. — Держи, — сказала она мягко, и её голос, нежный и мелодичный, прозвучал как-то неуместно в этой суровой, пропахшей потом и болью душевой. — И дай себе отдых. Ты заслужила. Иоанна взяла полотенце машинально, не сводя взгляда с Кристы. Та улыбнулась — робко, чуть смущённо, но искренне. И в этой улыбке было столько тепла, что у Иоанны на мгновение перехватило дыхание. — Спасибо, — выдавила она. Слово прозвучало глухо, почти неразборчиво. Но Криста, кажется, поняла. Микаса тем временем закончила складывать рубашку Иоанны и положила её рядом на лавку. Затем, помедлив, добавила — тихо, почти неслышно, будто эти слова предназначались не для чужих ушей: — То, что ты сделала в деревне... я не забыла. И того, что ты не добила меня, тоже. Я не знаю, кто ты и откуда. Но ты не враг. По крайней мере, не мой. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и значимые. Иоанна смотрела на Микасу, и что-то в её груди — там, где не было синяков и сломанных рёбер, а было только сердце, — дрогнуло. Аккерман, которая никогда не забывала обид и редко дарила своё расположение, только что сказала ей, что не считает её врагом. Это было... неожиданно. И почему-то больно. Потому что за этой короткой фразой стояло признание, на которое Иоанна даже не надеялась. Микаса, больше не говоря ни слова, кивнула Кристе, и они вместе направились к выходу. Криста на мгновение задержалась у двери, бросила на Иоанну последний, сочувственный взгляд и исчезла за тяжёлой створкой. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Иоанна осталась одна. Тишина обрушилась на неё, как лавина. Гулкая, плотная, наполненная только мерным капаньем воды где-то в глубине душевой. Она стояла босиком на холодном каменном полу, прижимая к груди полотенце, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Что-то, что она держала в себе всю эту неделю. Всю эту чёртову жизнь в этом чужом, враждебном мире. Шаг. Ещё шаг. Она подошла к душевому рожку, повернула вентиль. Ледяная вода обрушилась вниз, заставив тело сжаться, а мышцы — застонать от боли. Но Иоанна не двигалась. Она стояла под струями, позволяя воде стекать по волосам, по лицу, по измученному телу — по каждому синяку, по каждой царапине, по каждому следу, оставленному его руками и его презрением. И только здесь, в одиночестве, под шум воды, которого никто не мог услышать, она наконец позволила себе то, что сдерживала так долго. Слёзы. Они душили её — невидимые, беззвучные, смешанные с ледяной водой. Грудь сжимало — не от боли в рёбрах, а от той боли, что копилась внутри с самого первого дня в этом мире. С того момента, как она очнулась на поляне голубых цветов. С того момента, как увидела первого титана. С того момента, как поняла, что её прежняя жизнь кончена. Что она здесь — одна, чужая, никому не нужная. Что единственный человек, на которого она могла бы положиться — она сама, — почти сломлена неделей ада, устроенной тем, кто должен был быть её командиром. Но теперь... теперь у неё появилось что-то ещё. Слова Микасы. Улыбка Кристы. Поддержка Жана и Конни. Крошечные, хрупкие ростки человеческого тепла в этом холодном, жестоком мире. И от этого было ещё больнее. Потому что она уже почти смирилась с одиночеством. А теперь ей напомнили, что есть другая жизнь. Что можно быть не одной. Вода продолжала литься. Слёзы продолжали течь. Иоанна стояла, закрыв глаза, подставляя лицо ледяным струям, и чувствовала, как вместе с водой уходит что-то ещё. Не вся боль — нет. Но часть её. Та часть, которую она наконец позволила себе отпустить. Сколько она так простояла — минуту, десять, полчаса? Время потеряло значение. В этом состоянии не было ни прошлого, ни будущего — только холодная вода, только боль в теле и облегчение в душе, только тихие, беззвучные рыдания, которые никто не мог услышать. Наконец она выключила воду. Растёрла тело грубым полотенцем — то самое, что дала Криста, — чувствуя, как каждый сантиметр кожи отзывается болью, но болью уже притуплённой, почти привычной. Оделась — на этот раз сама, медленно, аккуратно, но сама. Рубашка больше не цеплялась за синяки, или, может быть, просто боль стала терпимее. Собрала волосы в высокий хвост. Глубоко вздохнула — грудную клетку всё ещё сжимало, дышать было трудно, но уже не так, как раньше. Она вышла из душевой и направилась по коридору в свою комнату. Впереди ждала встреча с Ханджи, анализы, тесты, новые вызовы. Но сейчас, в эту минуту, она чувствовала себя... легче? Нет, не легче. Скорее — более цельной. Словно те слёзы, что она наконец выплакала, смыли какую-то невидимую преграду, мешавшую ей двигаться дальше. А ещё она думала о Микасе. О её словах. О её руках — тёплых и осторожных. О том, что, возможно, в этом мире у неё всё-таки могут быть не только враги, но и... союзники? Друзья? Или, по крайней мере, люди, которые не желают ей зла. И это было чертовски, до слёз приятно.