1

Лиза знакомит его со своей семьей одним весенним утром, а после они — вдвоем — идут гулять. Петя любит весну: в мае уже установилась теплая погода, утряслись апрельские перепады снегодождя и жары;  в воздухе пахнет сиренью, медоносами, свежестью после дождя, пыль прибитая, солнце, так редко посещающее Петербург, заставляет щурится и улыбаться. Гладь реки даже не голубая, белая — от отраженного света, от бликов, и Лиза хихикает на все его предложения пойти купаться — прыгнуть прямо так, в одежде, в Фонтанку. Они, идя по узкой набережной, доходят почти до верфей адмиралтейского — сворачивают к метро, решив, что хватит с них солнечных ванн, Петя покупает им мороженое в ближайшем КБ, Лиза пытается перекричать шум дороги, они долго пытаются вспомнить, как перейти Обводный так, чтобы попасть ко входу метро без лишних крюков, и заходят на "Балтийскую" как раз под начавший накрапывать дождь. — Сходить к твоей маме на завтрак было гениальной идеей, — Петя откидывает отросшую челку с глаз, придерживая перед Лизой тяжелые двери. — Я не извелся за весь день в ожидании, еще и погоду классную словили.  — Ты все равно извелся за ночь, — Лиза фыркает и достает "Подорожник", — настолько извелся, что встал в пять и сделал шарлотку. — Главное, что твои оценили.  Мама и сестра Лизы и правда оценили: назвали Петю "хорошим мальчиком" раз пять, положили добавку омлета с сосисками, расспрашивали о фигурном катании, учебе и хобби с приятными улыбками. Ему даже показали небольшой семейный альбом — где-то в десять Лизиных лет его перестали вести, но до этого воспоминания сохранились на фотографиях: мелкая лиза в колготках, на фоне бабушкиных ковров, на улицах, вероятно, Глазова, гоняющая мячик во дворе или обмазывающая лицо манкой.  Неизвестно, как они выдерживают расставание с Петей и как не добавляют его во все семейные чаты сразу после получения номера телефона.  Лизка, конечно, смеялась и говорила им, что Петя — не такой уж идеальный-хороший мальчик, но мама ничего знать не хотела. Им пихнули пару контейнеров с домашней едой, поцеловали в макушку и обняли на прощание. Петя слишком быстро превратился в идеального сына — то ли играла на руку его стеснительно-милая аура, то ли статус сына священника, то ли то, что Лиза никак не могла выбрать плохого человека себе в парни, только хорошего, или, вернее, самого лучшего. Пете нравится, когда она называет его самым лучшим — не потому, что он эгоцентрик или с завышенным самомнением, нет, просто приятно ощущается такое признание от девушки, которую ты сам считаешь самой лучшей. Вагон метро полупустой, но они не садятся — им ехать-то до "Техноложки" пару станций, — поэтому Пете приходится наклониться, чтобы поцеловать ее в щеку. Чувств слишком много, а выразить иначе не получается. Кажется, какой-то импульс передается ей от него, она сама заражается этой ужасной, всепоглощающей влюбленностью — ее рука находит его ладонь и переплетает их пальцы, раскачивая.  Это определенно хороший день. В залитой закатными отсветами квартире Петя в первую очередь ставит чайник — они пробежались под дождем от станции до дома, даже если не замерзли — хотелось отогреть Лизу. Он кидает чайные пакетики по кружкам и идет переодеваться в сухое, потому что Лиза, уже в домашнем, приходит на кухню и бросается в него полотенцем.  С кончиков волос капает, рубашка царапает кожу сухим хлопком, колени ломит — это точно на погоду.  Когда выходит из спальни, он ощущает, что атмосфера изменилась. Лиза смотрит на него, прищурившись с темным весельем и прячась за белой кружкой; она опирается на кухонный гарнитур, пряди волос падают на лицо, поза наигранно-расслабленная — как пела Виа Гра, притворившийся котенком дикий зверь. — Так ты сегодня был хорошим мальчиком?  Пол холодный; по нему гуляет сквозняк — они держат балконную дверь чуть приоткрытой. На кухне пахнет чаем с бергамотом и сладким печеньем. Солнце почти село, небо желтыми всполохами пробивается через тучи. — Ты сама сегодня сказала, что не такой уж я и хороший мальчик. Лиза отставляет кружку на столешницу. У нее черные ногти, огромная черная футболка на голое тело, еще более темные в полумраке квартиры ресницы и глаза. И двигается она — с тяжелой грацией  кошки. Наверно, так двигаются пантеры. Ее поцелуй отдает горечью черного чая.  Она надолго не задерживается на его губах — Пете неудобно стоять в три погибели, притянутым вниз за ворот рубашки, но поцелуи вниз по шее заставляют пальцы на ногах поджиматься от удовольствия. Лиза чуть прикусывает кожу, дует на нее, заставляя мурашки разбегаться во все стороны, и быстро чмокает в то же место.  — А хороший мальчик знает команду "место"?  Петя знает. Петя вмиг оказывается на кровати, на спине, с ползущими по животу пальчиками, подцепляющими пуговицы невыносимо медленно. Им некуда спешить, конечно, некуда — ночи длинные, до утра, кажется, еще целая вечность. Лиза, сидящая между его ног, выглядит довольной. — Ты такая красивая. Это вырывается неосознанно, благоговейно. Она, смотрящая на него сверху вниз и не отводящая глаз, выглядит чистым искусством — самым что есть незамутненным, истинным искусством, актом божьего творения, императрицей его души. И она его целует — она не снисходит, она разделяет с ним это, как будто они на равных, и помутнение проходит. Лизка, родная, мягкая, живая, тяжелая, лежит на нем и целует его, волосы щекочут его лицо, от вкуса чая почти ничего не осталось, от нее пахнет шарлоткой, духами и цветочным дезодорантом, ногти чешут его макушку; в ушах шум моря — наверно, это она его затапливает. Лиза отстраняется, чтобы снять с себя все, и он, с бешено бьющимся сердцем, тоже встает, чтобы раздеться — рубашка уже расстегнута, под шортами ничего нет. Она садится на его бедра, заставляя снова лечь. У нее прекрасные сильные бедра — Петя ведет по ним своими ладонями, надеясь, что они не грубые, не раздражают обожженную холодом кожу. Он прослеживает пальцами розоватые следы, оставшиеся от резинки трусов, гладит живот — у нее же талия в один обхват его ладоней! — скользит пальцами по ее лобку.  У них должна была остаться смазка. Новая, конечно, у Пети уже припрятана, но ему хочется сделать сюрприз — она съедобная, так что когда Лиза в следующий раз разрешит ему взять бразды правления на себя... Лиза достает смазку, и он без вопросов льет ее себе на пальцы. Он видит, как она вздрагивает, как поджимаются мышцы ее живота, когда он вводит в нее два пальца, и хмурится. — Холодная?  Лиза не успевает сказать нет — он достает пальцы и подносит их к лицу, чтобы согреть дыханием. — Ты невероятен.  Целоваться и растягивать ее одновременно в таком положении неудобно, запястье ноет, плечо тянет, но он не может сказать "нет", когда она так отчаянно его целует. Наслаждение разливается по телу мелкими волнами. Она сама раскатывает по его члену презерватив, сама садится и выдыхает — а у него воздух спирает, схватывает, легкие скованы спазмом. Жар приливает к лицу.  Она опирается на кровать руками рядом с его лицом, и медленно покачивается — Петя не противоречит, только поддерживает ее под бедра, чтобы забрать часть нагрузки себе. Когда ноги устают, она наклоняется ниже, почти ложась на него, скользя по его телу, обмениваясь тяжелым дыханием рот в рот и иногда срывая мимолетные поцелуи. Когда вновь чувствует себя полной сил, поднимается, сжимая его бока коленями, кладет руки на грудь. Ему приходится прилагать больше силы, чтобы ее поднимать, и она гладит его напряженные мышцы, вздымающуюся грудную клетку, скачущий кадык. У нее стеклянные глаза и замирающее в предоргазменных судорогах тело. Когда ее мягкая рука на его шее вдруг становится тяжелой, давящей, Петя всхлипывает — и у него и самого застилает глаза пеленой слез. Она чуть надавливает на кожу, задевая мелкие ранки от бритья, ее пальцы поверх судорожно бьющихся венок; во рту пересыхает. Когда она отпускает, перемещая руку на его лицо, он целует кончик ее большого пальца. Огни города рассеянным светом ползут по темноте их спальни, за окном заканчивает лить дождь, и Петя весну, вообщем-то любит, особенно — вдыхать полной грудью ее медово-цветочный аромат — руки Лизы так и пахнут, сиренью, почками, травой, чаем, специями, домом.