Глава 3: «Рябина, железо и соль», часть 2

      Рябиновая ветка в руке Филиппа скрипнула под пальцами. Он опустил руку, посмотрел на соль у порога, потом на Татьяну. — Мы привяжем её к предмету, — сказал он наконец.       Татьяна медленно сняла ладонь с дверной ручки. Рябиновая ветка, привязанная красной лентой поверх железа, качнулась от её движения и задела ягоды о дерево. Она сначала поправила узел на двери, потом большим пальцем стёрла с ручки рябиновый сок, хотя он тут же размазался темнее. Только после этого посмотрела ему в лицо. — Это неправильно, — сказала она. — И несправедливо.       Филипп кивнул. — Знаю, — произнёс он. — Но никому не станет лучше, если правда выйдет наружу. Джейн? Её унизят. Лесли? Его уничтожат, и не только слухами. Дом? Свадьба? Все эти люди наверху? Через сутки здесь будет бойня из сплетен, счетов, писем, родственников и адвокатов. Женевьеве это уже не вернёт жизни.       Татьяна коротко усмехнулась. Она взяла мешочек соли, развязала его и снова завязала, затягивая бечёвку. Крупинки сыпались на дерево, цеплялись за влажную кожу у пореза на пальце. — Джейн как раз станет лучше, если узнает, — сказала Татьяна. — Она хотя бы не выйдет за человека, который получил невесту, приданое и чистый воротник после того, как бросил беременную женщину в реку. Это, знаете ли, тоже сведения, полезные перед браком.       Филипп отвёл взгляд к узкой лестнице. Где-то наверху скрипнула доска, потом раздался приглушённый стук — обычный домовой звук старого замка, но оба замолчали, пока он не стих. Лампа на ступеньке чадила — жёлтый огонёк втягивал в себя воздух через мутное стекло. Филипп поднял лампу, переставил её выше, чтобы свет не падал на щель под дверью. — Лесли не самый плохой муж, — сказал он. — Да, это звучит отвратительно, но есть люди хуже, гораздо хуже. Люди, которые бьют жён, проигрывают их деньги, держат любовниц в соседнем доме, заражают болезнями. Брак всегда неизвестность. Джейн может выйти за святого на вид человека и через год узнать, что святой пьёт, врёт и запирает двери. Лесли хотя бы… Он может быть добр к ней.       Татьяна посмотрела на него, и Филипп не выдержал и всё же поправил воротник. Пуговица не попала в петлю с первого раза, ткань перекосилась. Да, Лесли не самый плохой муж. Всего лишь оставил любовницу с ребёнком, приехал ночью, предложил деньги, испугался мёртвого тела и держал фонарь, пока извозчик набивал мешок камнями. На фоне некоторых браков, наверное, почти образец. — Великолепно, — сказала она. — Значит, Джейн повезёт: её будущий муж, возможно, не будет её бить. Очень высокий стандарт.       Филипп резко повернул к ней голову. Он поставил лампу обратно, потом провёл ладонью по волосам, размазав по виску дождевую воду и рябиновый сок. Заметил пятно на пальцах, сжал их в кулак и снова разжал. — А Вы что сделали бы? — спросил он.       Татьяна взяла со стола у стены чистую тряпицу, вытерла нож. Она вдруг выглядела человеком, который способен навести порядок даже в аду, если ему дать достаточно тряпок. Филипп стоял напротив, не двигаясь, но рябина у него под мышкой мелко потрескивала: он всё сильнее прижимал её к боку, не замечая. — Я заставила бы Лесли говорить с ней, — сказала Татьяна. — На коленях, если понадобится. Пусть назовёт её по имени, пусть признает, что сделал. Потом он укажет место. Мы либо найдём её кости во Франции и похороним, либо сделаем ей хотя бы пустую могилу здесь. С землёй, свечой, священником, камнем, именем — чем угодно, что положено человеку.       Филипп долго смотрел на неё. Он медленно сел на нижнюю ступеньку, потому что стоять после её слов оказалось неудобно. Рябиновый свёрток он положил рядом, но не отпустил — пальцы остались на ткани, как на поводке. Татьяна видела, как он перебирает внутри себя варианты: взгляд уходил к двери — туда, где ждала Женевьева, потом к лестнице — туда, где спали Джейн, гости, Лесли, потом к собственной повязке, где под красной лентой сидел след чужого пальца. — Она может не принять извинений, — сказал он наконец. — Может захотеть большего. — Может, — ответила Татьяна. — У мёртвых, знаете ли, часто дурной характер. Особенно когда их сначала любят, потом бросают, потом прячут в реке.       За дверью снова стало слышно, как вода где-то внизу собирается у порога, капля за каплей. — Если я заставлю его это сделать, — сказал Филипп глухо, — он может не выдержать.       Татьяна подошла ближе и остановилась у нижней ступени, всё ещё не касаясь его плеча. Филипп так трогательно заботился о Лесли, который, бедняжка, мог не выдержать правды о собственном поступке. У неё дёрнулся угол рта. — Тогда пусть наконец сделает хоть что-нибудь трудное сам, — сказала она. — А не руками извозчика или Вашими.       Филипп поднял больную руку и очень осторожно коснулся красной ленты на запястье, будто проверял, не развязалась ли она. Узел держался. Рябиновый лист у края повязки почернел — один, самый близкий к следу. Он свернулся трубочкой и прилип к марле. Филипп снял его двумя пальцами, посмотрел на него и положил на ступеньку рядом с лампой. Потом поднял глаза на Татьяну. Она тяжело вздохнула от этого жадного щенячьего взора. — Хорошо, — протянул он. — Пойдём к нему прямо сейчас. Разбудим, если потребуется. Решим там.       Лесли не спал: за деревом ходили шаги — короткие, сбивчивые, от окна к камину, от камина к столу, потом обратно. Филипп поднял руку для стука. Красная лента на его запястье торчала из-под манжеты, рябиновая ветка под тканью мешала согнуть руку до конца. Татьяна стояла рядом, чуть позади, с лампой в одной руке и железным ножом в кармане. — Войдите, — отозвался Лесли.       Комната встретила их перегретым воздухом, дымной лампой и кислым запахом мокрой ткани. Лесли стоял у стола в расстёгнутом жилете и мятой рубашке. Ворот у неё был распущен, но на груди всё равно проступали две тёмные дуги, оставленные руками Женевьевы. Он успел переодеться только наполовину: старый сюртук валялся на стуле, одна манжета была сорвана, другая болталась на нитке. На столе стояли нетронутый стакан, графин, открытый молитвенник и пистолет. — Филипп? — Лесли произнёс его имя с облегчением.       Он тут же увидел Татьяну и отступил на полшага. Спина его ударилась о край стола, стакан звякнул, вода дрогнула до самого ободка. — Что это значит? Зачем она здесь?       Филипп вошёл первым. Татьяна закрыла дверь за собой и сразу повернула ключ, не спрашивая разрешения. Лесли посмотрел на замок, потом на Филиппа, потом на Татьяну, и рука его двинулась к воротнику, будто он вспомнил о неприлично открытой шее. Пальцы наткнулись на след у ключицы и тут же отдёрнулись. — Я спрашиваю, что это значит, — сказал он уже тише. — Сейчас ночь. Джейн спит рядом, гости в доме. Ты привёл её ко мне в таком виде? — Я пришла не обсуждать Вашу репутацию, — Татьяна поставила лампу на край комода, подальше от зеркала.       Лесли открыл рот, но Филипп сделал шаг к столу и положил ладонь на край пистолета, разворачивая оружие стволом к стене. Тот проследил за движением, сглотнул и больше к оружию не смотрел. — Нам нужно закончить это, — сказал Филипп. — Сейчас. — Сейчас? — Лесли коротко засмеялся, и смех сразу перешёл в кашель.       Он согнулся, упёрся ладонью в стол, несколько секунд ловил воздух, а когда выпрямился, губы у него стали совсем белыми. — Прости, если я недостаточно бодр для полуночного суда. Меня сегодня едва не задушили. — Именно поэтому, — ответил Филипп.       Татьяна подошла к зеркалу у камина и накинула на него лежавший рядом плед. Лесли дёрнулся, но промолчал. Татьяна поправила угол ткани, чтобы стекло исчезло полностью, затем взяла со стола молитвенник, перелистнула несколько страниц и положила обратно. — Моя прабабка имела в губернии неприятную репутацию, — сказала она. — О ней говорили разное. Кое-что она знала и кое-чему меня научила.       Филипп опустил глаза к своей повязке. На секунду у него дёрнулся угол рта, но он удержал лицо: легенда была безупречно нелепа и достаточно удобна, чтобы прожить одну ночь. Татьяна официально не имела права вести дело Дружины, но всё равно не имела права открыть Лесли ту часть мира, где упыри служили Империи и контролировали нечисть. Даже сейчас, стоя в комнате с человеком, который спрятал тело беременной женщины в мешке, она была обязана беречь тайну. — Ведьмы, — произнёс Лесли сдавленно. Он посмотрел на Филиппа, ожидая хоть какого-то возражения, но Филипп молчал. — Ты привёл ко мне ведьму? — Если бы я была ведьмой, — Татьяна взяла со стола его сорванную манжету, рассмотрела мокрый след на ткани и бросила обратно на стул, — Вы бы уже стояли босиком в круге соли. Увы, я всего лишь женщина с дурной наследственностью и некоторыми полезными сведениями.       Лесли провёл рукой по волосам. Руки у него работали плохо: пальцы цеплялись за пряди, застревали, потом резко соскальзывали вниз. Он отошёл от стола к камину. Свет падал на его грудь и снова показывал мокрые дуги на рубашке. Филипп видел их и всякий раз чуть иначе ставил ногу, будто тело само хотело заслонить следы от Татьяны. — Я не понимаю, чего вы от меня хотите, — заметил Лесли. — Я рассказал тебе всё. Этого мало? — Женевьева не рассказывала, — Татьяна произнесла имя спокойно. — Её зашили в чужой страх, в мешок, в реку, в молчание. Вы дали ей не могилу, а воду с камнями. Теперь она ходит за Вами и, надо признать, проявляет настойчивость, которой Вам самому тогда не хватило.       Лесли отшатнулся от камина и схватился за спинку кресла. Дерево под его рукой скрипнуло. Несколько секунд он смотрел не на Татьяну, а на дверь, словно прикидывал расстояние до коридора, где можно снова стать женихом, герцогом, а не человеком, которого мёртвая женщина держала за рёбра. Филипп заметил этот взгляд, подошёл ближе и встал между Лесли и дверью. — Не надо, — сказал Филипп. — Не сейчас. — Ты на её стороне? — Лесли посмотрел на него уже почти с ненавистью, но голос сорвался на последнем слове и стал тоньше. — После всего? После того, что она сделала? — Она мертва, — ответил Филипп. — А мы пока нет. — Я хочу помочь всем нам, — тут же подхватила Татьяна. — Вам, Джейн, Филиппу, слугам в этом доме. Женевьеве тоже. Если Вы не хотите, чтобы Джейн узнала правду сейчас, до свадьбы, Вам придётся сделать то, что надо было сделать полгода назад. Признать вину перед Женевьевой: назвать её по имени, сказать, что Вы сделали, указать место, поставить ей надгробие.       Лесли побледнел: кожа у рта стала серой, лоб заблестел потом, пальцы на спинке кресла поползли ниже, оставляя на полировке влажные следы. Он мотнул головой один раз, потом второй. На столе качнулась вода в стакане — никто не касался его, но поверхность пошла мелкой рябью. Татьяна увидела это и перевела взгляд на плед, закрывавший зеркало. Ткань лежала неподвижно. — Нет, — сказал Лесли. — Нет. Я не стану её звать. — Она уже здесь, — Филипп повернул больную руку так, чтобы край повязки оказался виден из-под манжеты. — Тебе не надо её звать. Тебе надо перестать прятаться за тем, что ты боишься посмотреть. — Ты не понимаешь, — Лесли оттолкнулся от кресла и пошёл к окну. — Вы оба не понимаете. Если я скажу это вслух, она услышит. Она придёт. Она снова…       Он не договорил. Пальцы сами легли на грудь, точно туда, где мокрые руки недавно сомкнулись под рёбрами. Татьяна видела, как он пытается вдохнуть глубже и останавливается на середине, потому что память тела мешала. Филипп сделал движение к нему, но Татьяна выставила руку, не позволяя. Лесли нужно было дойти до края, иначе он снова потом скажет, что его подвели, заставили, напугали, загнали. Трусость вообще любила подписывать чужими именами собственные решения. — Придёт, — закончила за него Татьяна. — Поэтому мы и стоим здесь с солью, железом и рябиной, а не с приглашениями на завтрак. Вы не первый человек, которому тяжело говорить с покойником. Она носила Вашего ребёнка.       Лесли зажмурился. Фитиль в лампе перестал потрескивать, дождь за окном будто отодвинулся за толстую стену. Филипп услышал, как Лесли сглотнул, и как под его собственной манжетой чуть скрипнула рябиновая кора. Потом у самой кровати, не снизу и не сверху, а как будто из плотной ткани матраса, прошёл короткий влажный звук.       Лесли открыл глаза раньше всех. — Нет, — сказал он сразу.       Филипп повернул голову к нему. Звук повторился — слабое захлёбывающееся всхлипывание, маленький сбой дыхания, которому не хватало сил стать криком. На простыне у бедра Лесли медленно втянулась внутрь круглая ямка, совсем неглубокая, как если бы туда осторожно положили что-то маленькое. Лесли отпрянул от неё всем телом и тут же замер. — Что это? — спросил Филипп.       Лесли сидел с открытым ртом и смотрел на простыню, а пальцы у него сами ползли к груди, туда, где ночью лежали чужие мокрые руки.       Всхлип раздался снова, теперь уже у самой спинки кровати, за его плечом. Лесли обернулся так резко, что ударился локтем о резное дерево, но за спиной ничего не было. В воздух вошёл слабый кислый запах молока. Татьяна на секунду сжала пальцы на рукояти ножа, но не вынула его. — Скажите имя вслух, — произнесла она. — Признайте вину и сделайте могилу с надгробием.       Лесли замотал головой. Филипп шагнул к нему, но Татьяна подняла руку, останавливая. — Нет, — выдохнул Лесли. — Нет. Не сейчас.       Влажный звук под кроватью стал тоньше. Он уже походил на плач, но какой-то недоделанный, слабый, с пузырящимся срывом на каждом вдохе. Филипп побледнел. Татьяна увидела это боковым зрением: он стоял с неподвижной правой рукой, чуть отведённой от тела. — Лесли, — сказал он. — Это не прекратится. — До утра, — перебил тот.       Слова выскочили слишком быстро, будто он держал их наготове. Он схватился за край одеяла и тут же отпустил, потому что ткань под пальцами оказалась влажной. На ладони остался тёмный след. — Дайте мне до утра, — сказал он. — Я подумаю. Я всё обдумаю. Сейчас нельзя. Ночью нельзя. Здесь Джейн, её родители, гости… Если она услышит…       Он осёкся. В комнате ещё плакало это невозможное маленькое существо, простыня у Лесли темнела кругом, вода собиралась на резной спинке кровати. Он боялся, услышит ли Джейн.       Лесли зажал рот ладонью. Плач сразу стал громче — достаточно, чтобы звук прошёл по комнате мелкой дрожью. Графин на столе никто не задевал — вода внутри сама помутнела, пошла рябью, и в этой мутной серости всплыла тонкая зелёная нитка. Она медленно закрутилась у стеклянной стенки, как водоросль в речном течении. Молитвенник рядом лежал открытым, нижний край страницы набрал влагу, и старая закладка прилипла к бумаге тёмным языком.       Филипп потянулся к мешочку соли, но правая рука дрогнула, запоздала, и он стиснул зубы, перехватывая мешочек левой. — Дайте мне до утра, — повторил Лесли уже тише. — Я не отказываюсь. Я только… не сейчас. Если Джейн узнает, всё рухнет. Её родители увезут её. Свадьбы не будет. Всё рухнет.       Филипп рассыпал соль у края кровати, но линия вышла неровной: часть крупинок попала на мокрый ковёр и тут же посерела, будто втянула в себя старую речную грязь. Он провёл вторую полосу ближе к ножке, и плач на мгновение затих.       Лесли вскинул голову с такой жадной надеждой, что Татьяне захотелось засмеяться ему в лицо. Немного соли способно заткнуть то, что он не хотел слышать, то, может быть, и совесть можно насыпать по краям постели ровной белой каймой.       Плач вернулся из графина.       Стекло дрожало на столе, мутная вода внутри мелко вздрагивала в такт слабым всхлипам. Лесли уставился на графин. Его лицо осунулось за несколько секунд. Кожа у рта стала серой, и на верхней губе выступил пот. Он сидел в круге соли, на краю мокрой ямки, среди вещей, которые перестали ему принадлежать.       Лесли резко мотнул головой. На покрывале у его колен проступило новое пятно — маленькое, вытянутое, похожее на след ладони с неразличимыми пальцами.       Татьяна вынула железный нож. Несколько секунд она смотрела, откуда именно идёт звук, потому что он больше не держался одного места. Подушка, графин, спинка кровати, мокрая страница молитвенника — все они будто по очереди брали его и отдавали дальше. Источника не было. — Имя, — сказала она. — Нет.       Простыня у его бедра дёрнулась вниз, ямка стала глубже, и теперь уже Филипп не выдержал: шагнул через сбитый край соли, схватил друга за плечо и развернул к Татьяне. Лесли подчинился, потому что тело после бессонной ночи и страха стало слишком плохой опорой для упрямства. — Говори, — сказал Филипп.       Лесли посмотрел на него так, будто тот предал его. Плач на секунду оборвался. — Если она узнает, — сказал он, — мне конец.       Татьяна опустила нож остриём к полу. Железо коснулось щели между половицами. Плач из графина перешёл в слабую икоту, потом — снова под покрывало, где мокрое пятно едва заметно вздулось, как ткань над дыханием. Лесли закрыл глаза. На этот раз он собирал в себе отказ, тщательно, упрямо. — До утра, — сказал он. — Пожалуйста. До утра. Я подумаю, как сделать это так, чтобы никто не узнал. Что если что соврать Джейн.       Филипп отпустил его плечо. Пальцы остались на рубашке на секунду дольше, чем нужно, потом разжались.       Татьяна наконец воткнула нож в пол у кровати. Плач ушёл куда-то ниже, под доски, под ковёр, в сырую темноту дома. Графин перестал дрожать, вода в нём осталась мутной.       Лесли медленно сел обратно на край кровати, но лечь уже не смог. Он смотрел на место рядом с собой, на смятое, потемневшее пятно. Филипп поднял с пола мешочек соли и завязал его левой рукой. Правая висела у бедра неподвижно.       Татьяна вытащила нож из щели, вытерла лезвие о край носового платка и только тогда посмотрела на Лесли. — До утра, значит, — сказала она. — Право Ваше, Вы тут хозяин.       Лесли ничего не ответил. Он всё ещё смотрел на мокрую ямку на простыне. За окном снова стал слышен дождь, фитиль в лампе затрещал, дом вернул себе обычные звуки, как будто ничего не случилось. Только на кровати Лесли оставалось маленькое тёмное место, куда он не решался лечь. — Всё уже рухнуло, — сказал Филипп наконец.       Лесли отвернулся. Татьяна вытащила из кармана другой мешочек соли, высыпала линию вдоль порога, вторую провела у камина, третью — вокруг кровати. Потом положила рябиновую ветку на тумбу рядом с постелью. — Ляжете здесь, — сказала она Лесли. — Не переступайте соль без нужды. Зеркало не открывать. Если услышите Женевьеву, не отвечать. Если услышите ребёнка, тем более не отвечать.       Лесли сел на край кровати. Посмотрел на круг соли, как на верёвку на шее. Младенческий плач к этому времени почти исчез, остался только слабый сип у самой подушки. Лесли сжал край одеяла, потянул к себе.       Татьяна остановилась у двери и посмотрела на Лесли так, что он невольно выпрямился на мокрой постели, хотя сил у него почти не осталось. — Утром Вы распорядитесь, чтобы у всех порогов насыпали соль, — сказала она. — У гостевых комнат, у лестниц, у служебных дверей. И рябину поставить в спальни. Особенно к Джейн.       Лесли резко поднял голову. — Вы с ума сошли? Это вызовет вопросы. — Разумеется. — Что я им скажу?       Татьяна вытерла нож о платок, сложила его и убрала в карман, будто вместе с железом убирала остатки терпения. — Что угодно: что в доме сырость, что рябина от моли, что это русское суеверие, на котором настояла взбалмошная гостья.       Лесли сжал губы, но спорить уже не стал. На одеяле у его пальцев темнела речная вода, и соль у ножки кровати лежала серой кашей — довольно убедительный довод. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я распоряжусь. — Нам нужна ещё рябина, — сказала Татьяна уже Филиппу, когда они вышли в коридор и закрыли дверь Лесли. — Для Вашей комнаты тоже. После сегодняшнего она будет искать слабое место, а Вы, к несчастью, успели стать довольно удобной дверью. — Вы чудесно умеете утешать, — ответил Филипп, поправляя манжету поверх повязки.       Они спустились к служебному ходу во второй раз, уже без разговора. Филипп держал лампу, а Татьяна срубала ветви железным ножом почти хозяйственно; мокрая кора поддавалась плохо, сок лип к пальцам, ягоды падали на камни и лопались под каблуками. Где-то за стеной конюшни лошадь била копытом, но уже не рвалась — только предупреждала, что тоже не спит.       В комнате Филиппа Татьяна работала быстрее. Соль легла у порога, потом вокруг кровати, потом тонкой линией под окном. Зеркало она накрыла, рябину положила у изголовья и ещё одну ветку привязала к ручке двери красной лентой. Филипп стоял у стола и наблюдал, не предлагая помощи. — Спите, если сможете, — сказала она, затягивая последний узел на рябине. — Если не сможете, хотя бы не снимайте повязку и не отвечайте на голоса. — А Вы? — Филипп подошёл к двери вместе с ней, но не открыл сразу. — Вы будете одна? — В отличие от Вас, я сегодня не предлагала покойнице руку, — сказала Татьяна и всё же проверила, плотно ли держится рябина на его двери. — Не думаю, что я ей интересна.       В своей комнате Татьяна легла и впервые за несколько ночей не стала держать нож под рукой. Перед тем как погасить лампу, она вспомнила имя покойницы. Женевьева. Пламя дрогнуло, когда она задула его, и в темноте комната осталась сухой.       За завтраком дворецкий сообщил, что хозяин не выйдет из-за недомогания. Свободный прибор стоял между Джейн и Филиппом, салфетка лежала свёрнутой лебедем, чашка ждала кофе. Джейн кивнула слишком быстро, не задав ни одного вопроса при гостях. Её мать принялась рассуждать о сквозняках.       Правая рука Филиппа словно ждала чужого приказа. Пальцы сами сдвинулись к молочнику. Он заметил это на полпути, левая рука легла поверх правого запястья и прижала его к столу. На секунду кисть осталась неподвижной. Потом указательный палец медленно разогнулся под его ладонью, отдельно от остальных, и скользнул по скатерти к ручке молочника, как слепое маленькое животное, учуявшее тепло. Лакей, ничего не поняв, всё же подал сливки. Филипп взял молочник левой рукой, но правая в это время дёрнулась снова — большой палец правой кисти попытался вцепиться в край фарфора, как Филипп тут же сжал руку в кулак и спрятал под стол, в складки скатерти. Под столом кисть снова шевельнулась — сама по себе, будто мёртвая женщина ещё держала его за запястье и пробовала, насколько хорошо новая дверь открывается изнутри.       Костя, до этого ковырявший вилкой холодный омлет, вдруг поднял глаза на брата. Филипп как раз пытался намазать масло на тост левой рукой: нож шёл неровно, крошки сыпались на скатерть. Костя нахмурился, отодвинул свой стул и потянулся через угол стола, собираясь то ли взять его за рукав, то ли потрогать лоб. — Ты скверно выглядишь, — сказал он негромко. — У тебя жар?       Филипп успел перехватить его руку до того, как пальцы коснулись манжеты: накрыл сверху своей левой ладонью и отвёл обратно к Костиной тарелке. На губах у него появилась лёгкая, почти обычная усмешка. — Лесли всю ночь изображал умирающего лорда, — сказал Филипп. — Возможно, я подхватил от него эту заразу. Держись пока подальше, на всякий случай. Мне будет неприятно объяснять отцу, что ты заразился от меня.       Костя посмотрел на пальцы брата, потом на слишком белую кожу у запястья, которую манжета скрывала не до конца. Филипп сам поправил край рукава, и снова взял нож левой рукой. Масло на тосте легло криво, толстым бледным мазком. Костя сел обратно, но омлет больше не тронул.       После завтрака дом сразу зашевелился свадебной суетой. Гости разбрелись по гостиным, мужская часть потянулась к курительной, Джейн с матерью и горничными поднялась наверх примерить фату.       Филипп задержался у двери столовой, достал карманные часы левой рукой, щёлкнул крышкой и не сразу сумел закрыть её обратно: большой палец правой скользнул по золоту и остался лежать на краю. Он спрятал часы и повернулся к Татьяне. — Я пойду к Лесли, — сказал он негромко, пропуская мимо пожилую гостью с кружевной накидкой. — Передайте ему, что угрызения совести обычно не смертельны, — ответила Татьяна и поправила перчатку на левой руке, хотя та сидела ровно. — А вот нежелание ими пользоваться иногда даёт осложнения. И не переходите круг соли. Покойница может решить воспользоваться этим.       Татьяна постояла у лестницы, проводила Филиппа взглядом до поворота, затем медленно поднялась следом за женскими голосами. С каждой ступенью в ней становилось меньше охоты соблюдать чужой покой. Где-то наверху смеялась девушка, которую собирались нарядить к браку с человеком, не сумевшим похоронить даже ту, кого уже погубил.       В комнате Джейн было светло и тесно от женщин. На стуле у окна лежали ленты, перчатки, коробка с восковыми цветами, щётки, шпильки, гребни. Горничная стояла на коленях у сундука, вынимая тонкую ткань обеими руками. Фата оказалась красивая: лёгкая, дорогая, с мелкой вышивкой по краю, достаточно нежная, чтобы гости после свадьбы могли часами говорить о вкусе невесты.       Джейн стояла перед зеркалом в утреннем платье, ещё без драгоценностей, с волосами, поднятыми наверх и не до конца закреплёнными. Её мать суетилась рядом, портниха что-то шептала горничной, две кузины переглядывались у ширмы, и среди этого привычного женского щебета Татьяна на мгновение увидела, какой могла бы быть эта комната без Лесли: просто утро перед свадьбой, страх не понравиться жениху, смешной и почти счастливый. — Осторожнее, не мните край, — сказала мать Джейн, и горничная тут же подняла ткань выше.       Фату опустили ей на волосы. Джейн выпрямилась перед зеркалом и приподняла подбородок. Тонкая ткань легла на плечи ровно, мягко. В комнате на несколько секунд стало тихо. Даже мать Джейн, до того успевшая сделать три замечания горничной и одно портнихе, замолчала. В зеркале стояла невеста — бледная, но красивая в ореоле кружев.       Потом левый край фаты стал тяжелее.       Сначала Джейн только чуть наклонила голову, будто шпилька потянула прядь у виска. Горничная шагнула ближе, подняла руку поправить складку и тут же отдёрнула пальцы. На белой перчатке у неё осталось мокрое серое пятно. По кружеву медленно расползалась влага: мутная, с мелкой тёмной крупинкой песка, застрявшей в вышивке. Запах лавандовой воды, крахмала и нагретых щипцов вдруг рассёк запах речного дна — ил, глина, сырая трава, которую долго держали под водой. — Что Вы сделали? — резко сказала мать Джейн.       Горничная побледнела и снова протянула руки к ткани, но Татьяна уже была рядом. Она подхватила мокрый край двумя пальцами, не давая ему лечь Джейн на щёку, и в этот миг увидела отражение. Джейн в зеркале моргнула позже, чем живая Джейн. Потом черты под фатой поплыли: левый глаз исчез в серой влажной складке, рот сполз вбок тёмной щелью, а щека под кружевом провалилась внутрь, как у лица, которое сначала раздавили, потом подняли из воды и попытались нарядить к венцу. Фата лежала поверх этого безупречно — белая, тонкая, послушная, будто и такому лицу полагалось стоять перед алтарём.       Татьяна моргнула. В зеркале снова была Джейн, только бледнее прежнего. Зелёная нитка в кружеве осталась. Она прилипла к вышивке между двумя цветами. Когда Татьяна попыталась отпустить фату, ткань потянулась за её пальцами, как водоросль, и тонкая нить оборвалась с влажным щелчком. — Снимите аккуратно, — сказала Татьяна.       Горничная подчинилась так поспешно, что едва не задела шпилькой кожу у виска. Татьяна перехватила её руку, сама вынула её, потом другую, удерживая мокрый край фаты на весу. Ткань тянулась вниз, тяжёлая и холодная, и с неё на пол упала одна мутная капля.       Когда фату сняли, у виска Джейн осталась тонкая серая дуга — грязный след, будто кто-то провёл по коже мокрым пальцем. Горничная тут же прижала к нему платок, но пятно не стёрлось сразу, только размазалось бледнее.       Мать Джейн заговорила о слугах, которые способны испортить даже утро перед свадьбой. Татьяна смотрела на серую дугу у виска и уже знала: Женевьева примеряла место Джейн.       Пять минут комната была полна виноватых рук. Горничные перебирали коробку, портниха лепетала про сырость, мать Джейн требовала другую фату, кузины шептались у ширмы, и только сама Джейн сидела у туалетного столика с расстёгнутыми волосами, в которых после снятой ткани осталась одна влажная прядь у виска.       Татьяна взяла полотенце, протянула ей, и их пальцы на секунду встретились на сухом льне. Джейн подняла глаза. — В комнате слишком душно, — сказала Татьяна. — Ей нужен воздух. Десять минут. Иначе Вы получите к свадьбе невесту с мигренью.       Мать Джейн хотела возразить, но Татьяна уже подала девушке шаль и перчатки. В этом было аккуратное похищение под видом заботы. Джейн надела перчатки, не сразу попав пальцами в нужные отделения, и позволила вывести себя из комнаты.       В коридоре у открытой двери портниха всё ещё оправдывалась, горничная почти плакала над мокрой фатой, а Татьяна закрыла за ними створку мягко, без щелчка. Только на лестнице Джейн наконец выдохнула так, что шаль на груди чуть дрогнула.       Они вышли в боковую галерею под навесом, где днём почти не бывали гости: каменные плиты у стены оставались прохладными. Воздух после душной комнаты ударил влажной прохладой, пахнул мокрым камнем и листвой. Джейн сразу сняла перчатку с правой руки, чтобы прижать пальцы к виску, где фата оставила влажный след. Некоторое время они смотрели вниз, на двор, где лакей нёс ведро и старательно обходил лужицы у водостока.       Татьяна не могла рассказать Джейн всё: за каждой дверью стояли уши, родня, слуги и приличия, эти маленькие палачи в чистых перчатках. Она не могла выложить перед невестой чужую смерть, и потребовать решения. Позволить ей идти к алтарю вслепую Татьяна тоже не могла. Джейн была ей почти никто: английская барышня с хорошим приданым, и всё же этого хватало. Женщина не обязана была стать близкой, чтобы её следовало защитить. Всякая женщина была ей сестрой — той самой, за которую всё равно приходится встать плечом, чтобы защитить от этого мира. — Вы с Лесли, кажется, хорошо ладите, — произнесла Татьяна. — Насколько вообще можно ладить с мужчиной, которого едва знаете.       Джейн повернула голову. Угол рта у неё дрогнул признанием, что шутка оказалась грубовата, но не лишена правды. Она отвела взгляд к деревьям. — Он добр ко мне, — сказала она. — Внимателен. Не давит. После некоторых знакомств это уже немало. — Немало, — согласилась Татьяна. — Только это не всё.       Джейн молчала. Внизу лакей наконец донёс ведро до хозяйственного крыла. Вода плеснула через край, оставив на траве тёмную дугу. — Вы завидная невеста, Джейн, — сказала она наконец. — Не только из-за денег, хотя все вокруг будут говорить именно о них, потому что людям проще считать фунты, чем нравственные достоинства. Вы молоды, у Вас есть имя, семья, выбор. Гораздо больше выбора, чем Вам, возможно, позволяют чувствовать сейчас, когда дом уже украшен, гости приехали, фата куплена, а родители считают дни.       Джейн медленно повернулась к ней. На её щеке всё ещё темнела крошечная влажная точка у линии волос, и Татьяне пришлось удержаться, чтобы не стереть её: чужую женщину нельзя поправлять так, будто она младшая сестра. Джейн встретила её взгляд прямо, без девичьей мягкости, и именно поэтому Татьяна продолжила: — Я не знаю, что Вам говорили о браке. Наверняка много правильного. О долге, о положении, о семье, о том, что любовь приходит потом, если вести себя благоразумно и не раздражать судьбу лишними требованиями. Всё это иногда бывает правдой, но не всегда. Вы не вещь, которую уже внесли в опись замка вместе с приданым и бельём. Вы можете остановиться. Даже сейчас. Даже если все будут недовольны. — Вы советуете мне отказаться? — спросила Джейн.       Она произнесла это почти спокойно, но пальцы на перилах снова нашли мокрую пыль и начали растирать её по камню тонкой тёмной полосой. Татьяна посмотрела на эту полоску. — Я советую Вам помнить, что Вы имеете право выбирать. Не соглашаться только потому, что всё уже приготовлено, не принимать «не самый плохой вариант» за счастье, не благодарить судьбу за мужчину, который всего лишь не груб и не пьян к завтраку. Вы достойны большего, лучшего. Любви, в конце концов, если уж человечество столько веков делает вид, что придумало это слово не только для стихов и оправданий.       Джейн опустила глаза. Под навесом было холодно. Она стянула шаль плотнее, но не попросилась обратно. Ветер шевелил прядь у её виска, ту самую, мокрую от фаты, и она никак не желала высыхать. Потом подняла лицо: более задумчивое, чем за завтраком, где она улыбалась вокруг пустого прибора Лесли. — Вы говорите так, будто знаете о нём что-то дурное, — сказала она.       В холле за закрытыми дверями вдруг ударили часы — один раз, потом ещё. Звук прошёл через стены глухо. Джейн невольно обернулась. Часы били не положенное время: короткие удары остановились на ночном счёте. В тот же миг из комнаты наверху донёсся женский голос, недовольный и испуганный: кто-то звал горничную, требовал завести часы, потому что стрелки встали. — Нет, — сказала Татьяна после этой паузы. — Я говорю так, будто знаю женщин.       Джейн ждала продолжения. Татьяна могла бы дать ей имя, Францию, ребёнка, реку, камни. Всё лежало на языке готовой горечью, но она обещала Филиппу не лезть. Она поправила край шали на плече Джейн — один раз, осторожно, чтобы не коснуться кожи у влажного виска, — и убрала руку. — Если Вы счастливы, держитесь за это обеими руками, — сказала она. — Если только удобны всем вокруг, не называйте это счастьем. До алтаря ещё можно остановиться. После — тоже можно, но последствий будет больше. Поверьте старшей женщине: лучше выдержать один скандал, чем всю жизнь просыпаться рядом с человеком, которого не можете переваривать.       В холле часы снова ударили один раз, хотя их только что заводили. Из глубины дома донеслись шаги, женский голос. Татьяна посмотрела туда и впервые за утро дала себе мысленно поставить отметку: один час, одни стрелки, один упрямый мёртвый знак. Время смерти Женевьевы, скорее всего. Дом называл его вместо Лесли. — Мне нужно вернуться, — сказала Джейн. — Да, — ответила Татьяна. — И мне тоже.       Они разошлись у дверей галереи без объятий и без красивых заверений. Джейн пошла наверх, к своей комнате. В холле большие часы стояли с упрямо сведёнными стрелками. Слуга поднялся на табурет, снова завёл механизм, отступил, вытер руки о полотенце и облегчённо выдохнул. Маятник качнулся, потом стрелки дрогнули и снова вернулись на тот же час.

***

      Филипп после завтрака стоял у лестничного окна, глядя на внутренний двор. Потом пошёл по галерее, свернул в коридор, прошёл мимо закрытой гостиной, вернулся почти к тому же месту и только там понял, что ходит кругами.       Правая рука в кармане жила своей слабой, противной жизнью: то пальцы разгибались, то кисть тянулась к запястью, то вдруг замирала так безвольно, что становилось ещё хуже. Филипп держал её левой через ткань сюртука и думал о Лесли, о Джейн, о Женевьеве, о Татьяне.       Он не понимал, как теперь входить к Лесли. Другом — поздно. Судьёй — мерзко. Спасителем — смешно. Лесли был виноват, но всё ещё оставался Лесли: живым испуганным любимым другом. Они знали друг друга с тех времён, когда беды казались рассказами, а не чем-то, что могло настигнуть их самих.       Филипп остановился у двери его комнаты только со второго раза. В первый прошёл мимо, досчитал до конца коридора все тёмные цветы на ковровой дорожке, вернулся и постоял, слушая тишину за деревом. За дверью пахло погасшим воском, мокрой шерстью и тем кислым человеческим страхом, который никакая прислуга не выветрит, хоть распахни все окна замка и впусти туда всю Шотландию вместе с простудой.       Соль у порога потемнела от сырости, но ещё держала линию. У кровати белый круг вышел неровный, местами серый. Лесли сидел внутри него так, будто вокруг постели провели не защиту, а границу владений. Спина его упиралась в подушки, глаза за ночь ввалились и покраснели, ворот рубашки был распущен. На груди проступали вчерашние мокрые дуги, уже подсохшие по краям. На тумбе лежала рябиновая ветка — Лесли держал рядом с ней ладонь, но не касался, словно боялся и её тоже. — Ты не спал, — сказал Филипп.       Взгляд Лесли прошёл по Филиппу, по закрытой двери, по пустому углу у шкафа, потом вернулся к соли у края ковра. В комнате было слишком много предметов, за которыми могло что-нибудь стоять: ширма у окна, высокая спинка кресла, складки портьеры, плед на зеркале. Лесли явно проверял их всё утро, а может, всю ночь.       На столике стоял холодный чай, так и не тронутый, рядом лежал молитвенник, раскрытый посередине. Закладка присохла к мокрой странице, и бумага пошла волной. Пистолет он убрал. — Пришёл сказать, что передумал? — спросил Лесли. — Или она послала тебя убедиться, что я ещё не бросился на колени перед пустым углом?       Филипп закрыл дверь плотнее и подошёл к кровати, но остановился за пределами соляной линии. Правая рука снова мешала ему. С утра она слушалась хуже: пальцы сгибались, но каждый со своей ленивой, отвратительной задержкой. Стоило ему перестать следить, кисть сама тянулась то к манжете, то к запястью, то в сторону Лесли, и Филипп держал её теперь в кармане сюртука. Он посмотрел на рябину у постели, на соль, на лицо друга и сел в кресло напротив. — Я пришёл узнать, решил ли ты наконец сделать то, что должен, — произнёс он.       Лесли коротко усмехнулся и сразу поморщился, будто даже это движение отдало в рёбрах. Он подтянул колени под одеялом. Одна рука его всё-таки легла на рябину. Пальцы обхватили ветку осторожно, потом сжали сильнее, и ягоды посыпались. Несколько раздавились под ладонью, оставив пятна. — Я не буду её вызывать, — сказал он. — Мы знаем, что помогает. Железо, соль, рябина. Пусть этим и займётся твоя… знакомая. — Татьяна не сторож при твоей кровати, — ответил Филипп. — И не деревенская знахарка, которую можно позвать, когда в доме завелась неудобная покойница. — Тогда зачем она здесь? — Лесли резко поднял глаза. — Зачем вы оба здесь, если не можете защитить дом? Можно переждать. Хотя бы до свадьбы.       Филипп снял перчатку с левой руки и положил её на колено. Делал это медленно, потому что правая в кармане снова дёрнулась, когда Лесли сказал «свадьба». — Ты не переждёшь её, — сказал Филипп.       Лесли ударил кулаком по одеялу, но удар вышел слабым. Подушка за его спиной съехала, он дёрнулся поправить её. Потом медленно убрал локоть обратно, сел ровнее и произнёс уже тише: — Я не убивал её. Она сама бросилась под экипаж. Я не толкал её, не хотел этого. — Ты спрятал её тело. — После, — резко сказал Лесли. — После. Я был в ужасе. Извозчик кричал, лошади рвались, она уже… Я не думал. Да, я поступил мерзко. Я это признаю. Но виноватым в её смерти меня это не делает.       Филипп наклонился вперёд, положив локти на колени. Лицо его оставалось спокойным, правая рука в кармане снова попыталась разогнуться, и он вдавил её костяшками в подкладку. Ему пришлось говорить медленнее, чем хотелось, иначе каждое слово сорвалось бы в крик: — Она пришла к тебе беременная, — сказал Филипп. — Выгнанная из дома. Ты предложил ей деньги и уехал. Потом, когда она умерла у тебя на глазах, ты сделал всё, чтобы её не нашли. Это не невиновность, Лесли. — Я не мог жениться на ней! — Лесли подался вперёд и тут же откинулся, когда рябиновая ветка скатилась к самому краю. Он поймал её двумя пальцами и вернул на тумбу. Руки у него тряслись уже открыто, без всякой попытки сохранить лицо. — Сколько раз я должен это повторять? Я не мог. Ты сам это понимаешь. — Я сказал, что понимаю, почему ты не женился, но я не понимаю, почему ты сделал всё остальное.       Лесли закрыл глаза, и несколько секунд на лице его оставалась только усталость — липкая, серая. Потом он открыл глаза и посмотрел на Филиппа почти с мольбой, но мольба эта была обращена к дружбе, к общей юности. — Помоги мне, — сказал он. — Ты же видишь, что происходит. — Позаботься хотя бы о Джейн, — Филипп поднялся с кресла.       Правая рука сама вышла из кармана, и он успел перехватить её левой за запястье. Движение вышло грубым, почти постыдным. Лесли уставился на его пальцы. Филипп опустил руки к боку, заставляя кисть замереть. — Ты хочешь вести её к алтарю в доме, где по ночам плачет нерождённый ребёнок? Ты хочешь, чтобы она легла с тобой в постель, возле которой ты держишь рябину, как больной держит лекарство? — Она не хочет вредить Джейн, — Лесли ухватился за это сразу, с такой поспешностью, что Филипп едва не рассмеялся. — Ты сам спрашивал. Она ответила. Она не хочет ей вредить. Значит, Джейн ничего не угрожает.       Филипп сделал шаг ближе к кровати и остановился у самой линии соли. Всё выглядело почти прилично: больной жених в постели, друг рядом, утренний свет за шторами. Только соль на ковре, рябина на тумбе и серые мокрые пятна на рубашке портили картину. Лесли смотрел на него снизу вверх, бледный, упрямый, дрожащий, и всё ещё повторял про безопасность Джейн так, будто безопасность женщины измерялась только тем, хочет ли мёртвая соперница её задушить. — Ты слышишь себя? — спросил Филипп. — Тебя успокаивает, что покойница, которую ты бросил в реку, пока обещает не трогать твою невесту?       Лесли хотел ответить. Рот у него открылся, но слово не вышло. Он внезапно прижал ладонь к животу, другая рука вцепилась в край простыни, сминая её. Лицо у него сделалось пустым на одну секунду, потом его согнуло вперёд. Первый спазм прошёл мучительно, с хрипом. Второй выбросил из него тёмную воду прямо на одеяло. — Лесли! — Филипп рванулся к нему и тут же остановился, потому что между ними была соль.       Вода пошла снова. Речная. Холодная, бурая, с мутной зеленью тины, с мелким песком, который сразу заскрипел на зубах у Лесли. Она лилась из него тяжёлыми толчками, пачкала простыню, стекала с края матраса, собиралась на полу внутри соляного круга. Лесли пытался дышать между спазмами, но каждый вдох срывался новым хлюпающим кашлем. На белом белье всплыла тонкая водоросль, прилипла к его запястью, и он с такой силой отшвырнул её, будто это был палец Женевьевы.       Филипп переступил соль, не думая. Белая линия хрустнула под каблуком, и в ту же секунду мутная вода добралась до края круга. Соль начала таять: сначала потемнела тонкая полоса у ножки кровати, потом крупинки поплыли, сбились в серую кашу и разошлись по ковру. Филипп подхватил Лесли за плечи, повернул набок, чтобы тот не захлебнулся, и от рывка правая рука у него выскользнула из-под контроля. Пальцы легли Лесли на грудь. Филипп увидел это и отдёрнул руку левой, ударив себя по запястью. — Соль, — выдавил Лесли между двумя спазмами. — Соль! — К чёрту соль, повернись!       Лесли всё же вырвался, перекатился ближе к тумбе и схватил рябину. Ветка хлестнула по подушке, ягоды разлетелись по мокрому одеялу, зелёные точки легли в бурую воду. Он держал её перед собой обеими руками, как распятие, смотрел в угол у шкафа. Туда, где плед на зеркале висел неподвижно, где, по его ожиданию, сейчас должна была проступить Женевьева.       Филипп тоже посмотрел в угол. Ничего.       Правая рука у Филиппа поднялась. Она вышла вперёд, и ладонь раскрылась к Лесли. Филипп почувствовал движение уже после того, как оно началось: плечо сместилось, локоть разогнулся, пальцы потянулись к чужой груди с невозможной хозяйской нежностью, с какой Женевьева ночью обнимала Лесли у кровати. Он сжал зубы, схватил себя за предплечье левой рукой, но правая всё равно шла дальше. — Нет, — сказал Филипп.       Лесли посмотрел на него. Рябиновая ветка опустилась на дюйм. Мутная вода продолжала капать с простыни на размытый круг соли. Белая линия, которая должна была защищать кровать, теперь лежала вокруг них грязной, бесполезной каймой. — Филипп? — сказал Лесли.       Правая рука коснулась его плеча. Филипп вздрогнул сильнее Лесли. Холод прошёл по коже изнутри, как будто чужие пальцы надели его кисть вместо перчатки. Он попытался отступить, но ноги не сдвинулись. Левая рука ещё держала правое предплечье, мышцы на ней натянулись до боли, но тело продолжало наклоняться к Лесли. Грудь ещё сопротивлялась, зубы скрежетнули, левая ступня вдавилась в мокрый ковёр. Правая рука уже обошла Лесли за спину, вторая — левая, его собственная, живая, предательски дрогнула и тоже поднялась, будто ей стало легче согласиться. — Оттолкни меня, — выговорил Филипп. — Сейчас.       Рябина выпала у Лесли из рук и легла в речную воду на простыне. Филипп успел увидеть зелёные ягоды, тину, собственные пальцы на плече друга, потом рот его открылся сам: — Mon pauvre Leslie…       Лесли дёрнулся, но Филипп уже обнимал его. Филипп стоял над ним, согнувшись, с лицом, искажённым усилием, и держал друга против своей воли. Пальцы сомкнулись на рубашке Лесли. Ткань натянулась, мокрые дуги на груди потемнели снова, как если бы старый след наполнили свежей водой. — Ne crie pas, — сказал он чужой мягкостью, и собственный голос резанул его по лицу хуже удара. — Je suis ici.       Лесли начал бороться. Он ударил Филиппа локтем в бок, потом ладонью в плечо, но силы после рвоты почти не осталось. Филипп оказался слишком силён, потому что тело выполняло чужой приказ без колебаний. Он прижимал Лесли к себе всё плотнее, и от этого у того снова перехватило дыхание. — Филипп, отпусти!       Голос Лесли треснул на последнем слове. Филипп пытался. Левая рука ещё слушалась частично, пальцы на ней разжались, потом снова сомкнулись. Правая же держала крепко, с мёртвой точностью. У Филиппа изо рта вышел короткий, задыхающийся смешок — что-то между кашлем и рыданием: — Tu m’as laissée dans l’eau… avec ton enfant.       Лесли перестал бить. Его руки зависли на рукавах Филиппа. Пальцы медленно сжали ткань, потом разжались. Филипп в этот момент сумел отвести левую руку от груди Лесли и ударил себя кулаком по скуле. Удар вышел неловкий, но достаточный: голова мотнулась, губа рассеклась о зуб, во рту сразу стало солоно от крови. Правая рука ослабла на мгновение. — Рябину, — прохрипел Филипп уже своим голосом. — Лесли, рябину!       Лесли зашарил по мокрой простыне, но ветки там уже не было. Она лежала на полу, за грязной полосой бывшей соли, рядом с лужей речной воды. Чтобы дотянуться, нужно было перегнуться через Филиппову руку. Лесли рванулся, Филипп вместе с ним, и оба едва не рухнули с кровати.       Филипп впился зубами в собственную нижнюю губу, до новой крови. Боль дала ему ещё секунду. Он оттолкнул Лесли от себя левой рукой, тот свалился боком на подушки. Правая потянулась следом, пальцы уже искали грудь, ребро, прежний захват. Филипп развернулся всем корпусом и ударил этой рукой о столбик кровати. Дерево треснуло, боль прошла до локтя, и чужая хватка внутри кисти рассыпалась, как мокрая соль под каблуком. Он отступил назад, вывалился за пределы круга, наступил в воду, поскользнулся и удержался только за спинку кресла.       Лесли лежал на постели, хрипя, с рябиновыми ягодами в волосах и мутной водой на рубашке. Он смотрел на Филиппа уже не как на друга и не как на спасителя, а как на новую дверь, через которую Женевьева могла войти когда угодно. Филипп стоял у кресла, зажимая окровавленный рот тыльной стороной левой руки. Правая висела плетью, пальцы на ней наконец не двигались. На полу между ними таяла последняя целая полоска соли. Вода добралась до неё, лизнула край, и белые крупинки поплыли к кровати грязными маленькими островками.       Дверь распахнулась от удара плечом. Татьяна вошла быстро,. Она успела увидеть всё разом: Лесли на постели, мокрое одеяло, размытый круг соли, рябину в бурой воде, Филиппа у кресла с разбитой губой и правой рукой. Комната пахла рекой и кровью из чужого рта.       Татьяна подскочила к Филиппу, втиснулась между ним и кроватью и ударила его ладонью в грудь, отсекая от Лесли. Филипп качнулся назад, правая рука дёрнулась, пальцы на миг согнулись, будто хотели ухватиться за её рукав, но Татьяна уже перехватила запястье через манжету и сжала там, где под тканью сидел след. Его лицо перекосило от боли, зато взгляд сразу стал яснее. — За дверь, — сказала она. — Сейчас. Через порог. Встаньте за соль. — Татьяна… — Не спорьте со мной.       Он посмотрел на Лесли, потом отступил к двери. На пороге соль ещё держалась, неровная, но сухая. Филипп переступил её и остановился в коридоре, держась за косяк левой рукой. Правая висела у бедра, пальцы на ней чуть подрагивали.       Лесли сидел на постели, хватая ртом воздух. Рубашка прилипла к груди, на губах осталась грязная речная влага, в волосах застряли раздавленные ягоды рябины. Он смотрел то на Татьяну, то на Филиппа за порогом. — Я согласен, — сказал он хрипло.       Татьяна подняла с пола рябиновую ветку, стряхнула с неё воду и положила на сухой край тумбы. Потом посмотрела на Лесли. Тот сглотнул, поморщился, снова провёл рукой по горлу — жест уже привычный. — Если никто не узнает, — добавил он. — Джейн. Её родители. Гости. Никто. Вы обещаете?       Филипп в коридоре поднял голову и ответил: — Обещаю.       Татьяна медленно вытерла пальцы о платок. Речная вода с рябиновым соком оставила на белой ткани грязно-зелёные полосы. Обещание давалось ей хуже, чем соль на мокром ковре: скрипело, расползалось, оставляло на языке вкус чужой подлости. Женевьева лежала где-то во французской воде без имени, Джейн примеряла мокрую фату, Филипп стоял за порогом с рукой, которой уже почти не владел, а Лесли всё ещё торговался. — До тех пор, пока Вы делаете то, что должны, — сказала она наконец. — Я не стану рассказывать Джейн подробности.       Лесли уловил оговорку. Страх делает слух острым, особенно когда речь идёт о собственном спасении. — Подробности? — Не испытывайте удачу, Ваша светлость.       Он опустил глаза. Пальцы на одеяле сжались, потом медленно разжались. Речная вода больше не шла из него, но горло всё ещё работало скверно — внутри оставался песок. Лесли посмотрел на мокрую простыню, на размытый круг соли, на Филиппа за дверью, затем снова на Татьяну. — Можем ли сделать могилу в лесу, а не на кладбище? — спросил он. — Тело всё равно уже не найти. Сделаем пустую могилу с надгробием здесь, в лесу. Я сам выкопаю, но ночью, чтобы никто не видел. Поставлю деревянный крест или доску с именем. Временно, конечно, после свадьбы я поставлю настоящее, из камня.       Татьяна молчала. На лице у неё почти ничего не изменилось, только пальцы медленно сжались на мокром платке, и ткань хрустнула между костяшками. Сейчас — доска, лес, ночь, временная могила, временное раскаяние, временная честь, чтобы Женевьева, видимо, вошла в положение и не мешала живому мужчине дойти до алтаря. Язык упёрся в зубы, удерживая первое слово. Лесли лежал в простынях, ещё пахнущий речной водой, с рябиной у руки, с призраком на пороге, и всё равно торговался. Не каялся — сбивал цену, выбирал, какую часть долга можно заплатить ночью, а какую отложить до тех пор, когда Джейн уже станет его женой и уйти не сможет.       За дверью стоял Филипп, слишком бледный, с чужой слабостью в правой руке. Если Женевьева действительно держалась за Лесли, то пустая могила с именем могла стать хотя бы первым гвоздём в той крышке, которую он сам когда-то не дал ей получить. — Мы можем попробовать, — сказала Татьяна. — не уверена, получится ли.       Лесли поднял на неё глаза. — Сегодня ночью, — сказал он. — Помогите мне. Я не смогу один. Если она придёт… — Она придёт, — отрезала Татьяна. — На это как раз можно положиться.       Филипп за порогом тихо выдохнул. Татьяна посмотрела на него через плечо, потом снова на Лесли. Вода на полу добралась до последней белой полосы и остановилась, впитавшись в ковёр грязным полукругом. Соль больше не таяла — лежала серой кашей у ножки кровати. — Ночью, — сказала она. — Вы возьмёте лопату, доску, нож и то, чем сможете написать имя.       К вечеру дом устал притворяться. Дождь то начинался, то стихал, в саду темнели мокрые дорожки, на перилах галереи собирались капли. Всё, что утром ещё называлось свадебной суетой, к ночи стало похоже на плохо спрятанную тревогу. В комнатах говорили тише, чем накануне, слуги носили свечи осторожнее, не гасили лампы в коридорах и слишком долго задерживались у дверей, прислушиваясь к тому, как старый замок поскрипывает внутри собственных стен.       Лесли не выходил. Джейн весь вечер держалась ровно. За ужином она улыбалась там, где от неё ждали улыбки, отвечала матери коротко и послушно, один раз даже засмеялась над чьим-то замечанием о неприлично капризной погоде. Рука всё время касалась виска, где утром фата оставила серую дугу. Пятно почти сошло после умывания, но Татьяна заметила: Джейн всё равно возвращалась к этому месту пальцами, будто кожа там помнила прикосновение.       У дверей гостиной, когда все уже расходились, Джейн на секунду задержалась у часов. К вечеру стало ясно, что остановились не только они: каминные, настенные, дорожные, карманные, даже маленькие ручные часики — все упрямо показывали одно и то же ночное время, около часа. Слуги заводили механизмы и уверяли, что теперь всё пойдёт как следует. Маятник мог качнуться раз, другой, шестерёнки начинали сухо, виновато щёлкать, а потом стрелки всё равно возвращались назад, к этой мёртвой отметке. Весь дом ткнули лицом в минуту, которую Лесли так старательно пытался спрятать. Джейн посмотрела на циферблат, потом на Татьяну, и ничего не сказала.       Ночью Джейн лежала на боку. В комнате было тихо: не тикали часы, не скрипел пол, даже сад за стеклом будто задержал дыхание. Только у кровати постепенно стало холоднее, и край одеяла у её плеча медленно поднялся сам — осторожно, почти ласково, словно чьи-то пальцы поправляли ткань, чтобы живую женщину не тронул сквозняк.       Мокрая фигура стояла рядом. Платье липло к ней тяжёлыми зелёными складками, волосы падали вперёд тёмными прядями, скрывая лицо. Женевьева наклонилась над Джейн, убрала с её щеки тонкую прядь волос, и прядь осталась лежать на подушке влажной дугой. Потом подняла с ковра упавшую шпильку, положила её на туалетный столик рядом с гребнем и задержала пальцы у флакона с лавандовой водой, будто вспоминала, для чего живые женщины держат возле зеркала такие маленькие беспомощные вещи.       Джейн спала. Дыхание у неё было ровное. Мёртвая женщина ещё немного постояла у кровати, глядя на неё сквозь мокрые волосы. Потом Женевьева отступила к окну. Тюль на миг прилип к её плечу, как к живой коже, и снова отпал. В комнате стало пусто.       Трое вышли через служебный ход, когда последние голоса наверху уже осели за закрытыми дверями. Дождь к тому времени перестал, но воздух держал его в себе густо. Мокрая трава липла к подолу платья Татьяны, каменные плиты у стены темнели пятнами, за конюшней тяжело дышал сад, и листья на деревьях висели низко.       Лесли шёл впереди с лопатой, доской под мышкой и ножом в кармане. За весь путь от комнаты до двора он ни разу не оглянулся на окна Джейн. Филипп нёс фонарь левой рукой. Правая, перевязанная и спрятанная у груди, время от времени медленно разгибала пальцы под тканью, будто проверяла, закончилась ли у живого тела власть над ней. Татьяна шла сбоку, с железом в кармане, солью и рябиной, и молчала.       Лес принял их без единого шороха. Мокрые стволы стояли плотными тёмными рядами, фонарь выхватывал только ближайшую кору, блестящую от влаги, а дальше свет как будто вяз в чёрной зелени и не мог пройти.       Лесли сперва свернул к первому сухому месту под большим буком, где земля под корнями поднималась ровно и копать было бы легче. Он уже поставил лопату остриём вниз, но Татьяна остановилась у него за спиной так близко, что он услышал, как хрустнула рябиновая ветка в её руке. — Не здесь.       Лесли повернул голову. В свете фонаря лицо его казалось неживым: глаза бледные, слишком большие, рот сжат так, будто он всё ещё удерживал внутри речную воду. — Почему? — Потому что Вы опять выбираете место, куда удобно спрятать.       Филипп чуть опустил фонарь. Правая рука под повязкой дёрнулась к лопате, не сильно, почти незаметно, но Татьяна увидела и это. Она не посмотрела на него, только сказала, всё ещё Лесли: — Дальше.       Они нашли место глубже, между двумя рябинами и старой елью, там, где мох лежал густо и темно. Лесли вонзил лопату в первый слой слишком резко. Мокрая земля пошла тяжело: корни цеплялись за железо, глина липла к штыку, комья падали в сторону с глухим плотным звуком. На третьем ударе под лопатой хлюпнуло. Лесли застыл. Филипп поднял фонарь выше, и на дне едва начатой ямы блеснула вода: тёмная, густая, с зелёным масляным отблеском и мелким песком по самому краю. — Продолжайте, — сказала Татьяна.       Лесли копал быстрее. С каждым ударом лопаты правая рука Филиппа вздрагивала под повязкой. Фонарь в его левой руке сначала держался ровно, потом начал чуть заметно проседать, и свет стал падать снизу, вырезая на лице Лесли глубокие тени под глазами и у рта. Один раз Филипп сделал шаг к нему, будто собирался взять лопату, но Татьяна коротко положила ладонь ему на грудь, не давая пройти. — Нет, — сказала она. — Это его земля.       Филипп остановился. На мгновение в лице его мелькнуло раздражение, но сразу ушло, потому что рука под повязкой снова попыталась разогнуться к плечу Лесли. Он прижал её к себе сильнее, почти вдавил костяшки в жилет. Лесли видел это и всё равно продолжал копать, только удары стали рваными. Вода в яме поднималась не быстро, но упрямо — соль, которую Татьяна рассыпала короткой дугой у края, темнела прежде всего с той стороны, где стоял Лесли.       Когда яма стала достаточно глубокой, Лесли бросил лопату и достал доску. Сырая древесина легла ему на колено. Нож вошёл плохо: волокно рвалось, буквы цеплялись, имя выходило длинной злой царапиной с задранными краями. «Женевьева». На последней букве рука у него сорвалась, и нож прошёл ниже, оставив косой шрам по пустому месту. Лесли хотел уже подняться, но Татьяна сказала: — Дальше.       Он не сразу понял. — Что? — Дальше пишите.       Лесли поднял на неё глаза. — У ребёнка не было имени. — Это не значит, что его не было. Пишите «с ребёнком».       Фонарь в руке Филиппа качнулся. Правая рука, до того прижатая к груди, вдруг медленно потянулась к доске. Филипп успел перехватить себя левой за запястье, но из горла всё равно вышел короткий выдох, похожий на обломок слова: — L’enfant…       Лесли побледнел. Он отдёрнул руку и согнулся, стиснув зубы. Фонарь повело вниз, свет лёг прямо в яму, где вода стояла чёрным глазом. — Не через него, — сказала Татьяна Лесли. — Сами.       Лесли долго смотрел на доску. Потом снова взял нож. Ниже имени он вырезал коротко и грубо: «с ребёнком». Буквы вышли хуже, чем первая строка, почти уродливо, будто древесина сопротивлялась не меньше его самого. Татьяна не поправила.       Доску воткнули у изголовья пустой могилы. Лесли вдавил её в мокрую землю обеими руками, но доска шаталась, не желая стоять ровно. Он попытался укрепить её камнями, потом землёй, потом ногой, всё быстрее и злее, пока Татьяна не присела рядом, не поставила доску прямо и не прижала мох у основания ладонью. На пальцах у неё осталась чёрная грязь. — Зовите, — сказала Татьяна.       Лесли провёл рукой по лицу. Вода в яме не двигалась. Филипп стоял в стороне у рябины, прижимая больную руку к стволу. Кора впивалась в повязку, и по краю бинта уже проступала розоватая влага. Он не жаловался, только держал фонарь выше, пока пламя не начало чадить в стекле тонким зеленоватым языком. — Женевьева, — сказал Лесли.       Лес не ответил. — Мне жаль, — продолжил он глухо. — Я причинил тебе зло.       Вода в яме поднялась на палец и коснулась нижнего края доски. Вырезанное имя сразу потемнело, будто буквы наполнили чернилами. Филипп согнулся, зажав рот левой рукой. Правая оторвалась от ствола и поднялась к его горлу. Татьяна резко обернулась к Лесли. — Не «жаль». Конкретно.       Лесли дышал часто, открытым ртом. На лбу у него выступил пот, хотя в лесу было сыро и холодно. Он посмотрел в яму, потом на Филиппа, который стоял теперь почти сложившись пополам, но всё ещё держал фонарь упрямо левой рукой. — Я оставил тебя, — сказал Лесли. — Ты пришла ко мне беременной без дома и без защиты. Я предложил деньги и хотел уехать.       Филипп издал короткий звук, будто кто-то попытался выговорить через него другую фразу. Он сжал зубы так сильно, что челюсть у него пошла ходуном. Лесли увидел это и споткнулся на следующем слове. — Я… я испугался.       Филипп поднял голову. Глаза у него были ясные и страшные, потому что в них стояло сразу двое: он сам и та, кто пыталась говорить его ртом. — Tu as tenu la lampe, — выдохнул он.       Лесли отшатнулся. Фраза повисла между деревьями. Он медленно опустил глаза на свои руки. Те самые руки, которые тогда, должно быть, держали фонарь, пока извозчик возился с мешком и камнями. Татьяна не дала ему уйти в эту паузу: — Дальше. — Я держал фонарь, — сказал Лесли. — Пока тебя заворачивали. Я не позвал врача, не позвал священника, не сказал никому. Я спрятал твоё тело в воде. Я не дал тебе могилы.       Вода в яме пошла мелкой рябью. На её поверхности на миг отразились мокрые волосы, зелёное кружево. Женевьева была в воде, в доске, в руке Филиппа, в каждом слове, которое Лесли выдавливал из себя слишком поздно. Рябиновая ветка у Татьяны покрылась мелкими каплями, будто вспотела.       Лесли закрыл глаза. — И я не дал имени нашему ребёнку, — сказал он. — Я сделал вид, что его не было. Прости меня, если можешь. Если не можешь… я всё равно признаю это.       Лес наконец дрогнул. Листья над ними зашевелились разом. Вода в яме начала уходить вниз: медленно, с мокрым всасывающим звуком, оставляя на дне чёрную липкую землю. Доска, до того шатавшаяся от каждого касания, вдруг встала крепче. Буквы имени потемнели, а ниже, там, где Лесли вырезал «с ребёнком», древесина набухла и стала почти чёрной.       Филипп резко вдохнул. Правая рука соскользнула со ствола и повисла у бедра. Несколько секунд он не двигался, потом медленно согнул пальцы. Все сразу. Под краем его повязки всё ещё темнела мокрая полоска.       Лесли стоял у могилы, держась за лопату обеими руками. Он смотрел на доску: «Женевьева де ля Флёр с ребёнком» и даты её жизни. Имя и то, чему имени не дали. Жалкая, сырая доска вместо камня, пустая могила вместо тела, ночь вместо похорон. Доска стояла. Лес снова начал звучать: где-то с листа сорвалась капля, в траве шевельнулось мелкое животное, далеко у замка едва слышно ударила закрывающаяся ставня.       Татьяна подняла с земли железный нож и вытерла его о траву. — Не путайте это с прощением, — сказала она. — Такое удовольствие Вам пока никто не обещал. Она просто решила упокоиться.