Глава 4: «Шесть писем», часть 1

      К Лондону они подъехали уже в усталой тишине после долгой дороги и слишком короткого сна. Колёса шли по мокрой мостовой мягче, чем по шотландскому гравию, но Филипп всё равно вздрагивал каждый раз, когда экипаж цеплял выбоину. Правая рука лежала на колене неподвижно, слишком аккуратно, и он без конца всё ещё продолжал проверять, насколько она ему принадлежит. Константин дремал у противоположной стенки, уронив подбородок на воротник. Татьяна смотрела в окно на серые фасады, на чужой город, который ничего не знал о Женевьеве и том, что с ней случилось.       Филипп несколько раз поворачивал голову к Татьяне и всякий раз находил её одинаково спокойной. Это спокойствие действовало хуже упрёков. Она ехала рядом, поправляла манжету, стряхивала с рукава дорожную пыль, один раз подала Константину упавшую трость и ни разу не посмотрела на Филиппа так, как он боялся. Именно поэтому ему начинало казаться, что она просто научилась не смотреть.       У него в голове всё ещё крутились её слова, сказанные в замке, что Женевьева имела право на имя. Лесли должен был сделать хоть что-нибудь трудное сам. Всё это было верно. Филипп знал это, и именно от этого его тошнило: прежний порядок можно было сохранить только одним способом — сделать вид, что Джейн ничего не должна знать, Лесли ещё можно спасти для света, а Женевьева мертва. И всё же где-то под этой верностью, в тёмном, стыдном месте, Филипп снова и снова видел другой исход: Джейн выходила к алтарю, Лесли стоял рядом живой, целый, без разрушенного имени, дружба их сохранилась. Вдруг дом шептался бы неделю, потом устал бы, а Женевьева, может быть, ушла бы в свою лесную яму? Он сам никогда не узнал бы, как звучит его голос, когда им говорит мёртвая женщина.       Эта мысль не держалась долго. Стоило Филиппу довести её до конца, как перед глазами вставала Джейн — босая, с мокрым подолом, фата в руках Татьяны, доска с именем у кровати. Тогда становилось невозможно желать прежнего исхода и невозможно простить себе, что он только что почти пожелал. Джейн не пойдёт к алтарю. Это должно было утешать. Филипп повторял это про себя и всё равно видел не Джейн, а Лесли на верхней площадке: выбритого, бледного, с лицом человека, которому уже нечего сказать другу. Филипп сжал правую руку в перчатке. Кожа натянулась на костяшках, и он тут же разжал пальцы, будто Татьяна могла услышать это движение и понять, какая гадость только что прошла через него.       У дома Константина экипаж остановился. Слуга раскрыл дверцу, в проём вошёл влажный лондонский воздух с запахом угля, конского пота и камня. Константин проснулся сразу, слишком резко, огляделся, пробормотал что-то невнятное и полез наружу первым. Филипп поднялся следом и протянул руку Татьяне. Движение вышло почти прежним — воспитанным, лёгким, привычным, — но на середине он задержался, словно не был уверен, имеет ли ещё право помогать ей. Татьяна посмотрела на его руку, потом на лицо, и вложила пальцы в его ладонь.       Он помог ей выйти. Она сразу отпустила его, чтобы подобрать край дорожного платья. Ничего в этом не было: ни обиды, ни знака, ни приговора. Филипп всё равно почувствовал, как пусто стало в ладони после её пальцев, и возненавидел себя за эту дешевую, почти детскую жадность.       В лондонском доме Константина Филипповича всё было приготовлено так, будто они возвращались с обычной дороги: лампы горели, уголь потрескивал в каминах, в холле ждали сухие полотенца, а слуга уже тянулся принять плащи. Эта исправная забота выглядела почти неприлично после Шотландии. На нижнем этаже уже разожгли огонь, в холле стояли их сундуки, с плащей стекала дорожная сырость, слуга Константина докладывал о приготовленных комнатах.       В доме их сперва развели по покоям. Константин, который в собственном доме сразу сделался чуть увереннее, отдал несколько распоряжений быстрее обычного, потом всё же оглянулся на брата и заметил то, что Филипп, вероятно, считал тщательно спрятанным: взгляд, который всё время искал Татьяну, даже когда она уже ушла наверх вслед за горничной.       Филипп стоял у лестницы и снимал дорожные перчатки. Правая снялась плохо: кожа зацепилась у пальцев, и он задержался на этом пустяке дольше, чем следовало. След Женевьевы исчез, рука слушалась, но после Шотландии всякая задержка в собственных движениях казалась подозрительной, будто тело могло в любую минуту снова обнаружить внутри себя чужую хозяйку. Константин смотрел на него несколько секунд, потом взял с консоли серебряную коробку для спичек, повертел в руках и положил обратно. Он явно искал начало разговора. — Ты сейчас похож на человека, которого вычеркнули из наследства, — сказал Константин.       Филипп поднял глаза. — Благодарю. В Лондоне меня, кажется, ещё никто так любезно не встречал. — Это не любезность, это наблюдение. Ты всю дорогу смотрел на Татьяну так, будто она уезжает в Америку, хотя она сидела напротив и, насколько я мог судить, ни разу не выпрыгнула из экипажа.       Филипп отвернулся к зеркалу над консолью. В мутном стекле он увидел своё лицо: усталое, слишком взрослое после двух бессонных ночей. Константин отражался рядом с выражением человека, которому срочно надо вмешаться в чужую жизнь, пока та не испортилась без его участия. — Она сердится, — сказал Филипп наконец. — Не заметил. — Ты не знаешь. — Я видел, как сердятся женщины. По крайней мере, достаточно, чтобы понимать: если бы она хотела тебя уничтожить, ты бы уже знал. Татьяна Алексеевна не из тех, кто будет долго держать злобу в себе.       Филипп коротко усмехнулся, но смех вышел тонкий и тут же погас. Он положил перчатки на столик, потом снова взял их, будто передумал, затем наконец оставил в покое. Константин заметил эту нелепую возню и, к удивлению своему, не стал смеяться. Брат выглядел не смешно, а вымотанным. — Она ведёт себя иначе, — сказал Филипп. — Она ведёт себя как обычно. Ты просто без конца ищешь малейшие доказательства своей правоты, а не правды. — Ты внезапно сделался знатоком? — Нет, но я хотя бы не пытаюсь укрыть её от каждой капли дождя, как будто она сахарная фигурка.       Филипп посмотрел на него уже почти строго. Константин выдержал взгляд, хотя видно было, что удовольствие от собственной смелости у него борется с природным инстинктом самосохранения. На лестнице выше прошла горничная с полотенцами, и оба замолчали, пока её шаги не стихли за поворотом. — Она очень независимая женщина, — сказал Константин после паузы. — Пожалуй, даже чрезмерно. В обычном доме с этим было бы неудобно. В нашем — просто непривычно. Это не болезнь, Филипп, её не надо лечить вниманием. — Я не лечу её вниманием. — Ты душишь её вниманием. Разница небольшая.       Филипп поморщился. — Не шути так. — Хорошо, — Константин сразу стал серьёзнее. — Не буду. Но ты правда делаешь хуже. Ты буквально липнешь к ней и не даёшь шагу спокойно ступить без тебя.       Филипп молчал. Он смотрел на лестницу, куда ушла Татьяна. Ему ужасно хотелось возразить, что дело не в этом. Дело было в том, что он наговорил мерзостей, защищая Лесли. В том, что Татьяна видела теперь в нём человека, способного сначала прикрывать друга, а потом слишком поздно вспоминать о женщине, которую этот друг погубил. Дело было в том, что Джейн спасли, Лесли потеряли, Женевьева ушла с его руки, но оставила после себя пустое место. Объяснить это Константину было невозможно. Да и зачем? — Я боюсь, что она теперь… — начал Филипп и остановился. — Что? — Что она иначе обо мне думает.       Константин поставил локоть на перила и посмотрел на брата уже без насмешки. В этом взгляде было что-то неожиданно взрослое, почти неприятное: младшие братья иногда подрастали без разрешения старших, что, конечно, было возмутительно. — Возможно, иначе, — сказал он. — Мнение людей друг о друге может меняться. Это не значит хуже.       Филипп опустил глаза. — Ты не понимаешь. — Наверное, нет. Но я понимаю вот что: если ты будешь ходить за ней хвостом и доказывать, что ты хороший, заботливый и полезный, она сначала начнёт раздражаться, потом прятаться, а потом ты решишь, что был прав и она отдаляется. И устроишь вам замкнутый круг.       Филипп наконец посмотрел на него с настоящим раздражением. Это было даже лучше: раздражение хотя бы возвращало ему живое лицо. — У тебя сегодня редкий приступ мудрости? — Не радуйся, он скоро пройдёт.       Константин выпрямился, взял со стола Филипповы перчатки и вложил ему в руку. Жест вышел неловкий, почти мальчишеский, но в нём не было насмешки. Филипп принял перчатки и вдруг понял, что брат, кажется, действительно пытается помочь. — Просто оставь ей место, — сказал Константин. — Пусть сама подходит, когда захочет. И не хватай её сразу за локоть с видом спасателя на пожаре. — А если не подойдёт?       Константин пожал плечами. В этом пожатии было слишком много юности и слишком мало опыта, но Филипп всё равно почему-то выслушал. — Тогда ты хотя бы не будешь выглядеть человеком, который гонится за ней с нравственным раскаянием.       Филипп закрыл глаза на секунду, потом тихо рассмеялся. Смех вышел не весёлый, но от этого холл будто немного перестал быть продолжением шотландского коридора. Сверху донёсся звук закрывающейся двери — возможно, Татьяна вошла в свою комнату, возможно, просто горничная несла воду. Филипп всё равно повернул голову на этот звук, и Константин тяжело вздохнул. К сожалению, он был тем братом, которого судьба послала Филиппу специально для того, чтобы он подмечал в нём самые унизительные мелочи. — Вот, — сказал Константин. — Начни хотя бы с того, что не побежишь сейчас наверх спрашивать, не нужна ли ей горячая вода, холодная вода, чай, плед, доктор или священник. — Я не собирался. — Собирался. — Не собирался.       Константин посмотрел на него так выразительно, что Филипп сдался первым и отвёл взгляд к мокрым плащам у двери. — Хорошо, возможно, думал спросить насчёт чая. — Чай ей предложит слуга. Представь себе, в моём доме есть люди, которым за это платят. Чудовищная мысль, знаю.       Филипп провёл большим пальцем по сгибу перчатки. На лестнице снова послышались шаги, но он остался на месте. Это далось ему не так легко, как должно было бы даться взрослому мужчине, пережившему и дружбу, и смерть, и вселение мёртвой француженки в собственную руку. Константин заметил и, к счастью, промолчал. — Пойдём умоемся, — сказал Константин наконец. — А потом чай. — Ты неисправим. — Зато я не предлагаю Татьяне Алексеевна шаль каждые три минуты.       Филипп снова усмехнулся. Он поднялся по лестнице следом за братом, не оглядываясь на коридор, куда ушла Татьяна. Правая рука лежала на перилах спокойно, пальцы слушались, дерево под ладонью было тёплым от каминного воздуха. На втором пролёте он всё же остановился, будто хотел обернуться, но Константин, не глядя, ткнул его локтем в бок. — Иди уже, — напомнил он.       Филипп выдохнул через нос с шумом и пошёл дальше.       Внизу, у двери в малую гостиную, на серебряном подносе уже ждала стопка писем, перевязанная тёмной лентой. Разумеется, именно она оказалась важнее горячей воды, чая, и прочих благ цивилизации, о которых в дороге они могли только мечтать.       Письма отличались друг от друга даже на серебре подноса. Конверт Володи лежал неровно, с припиской на обороте, будто он не выдержал и продолжил писать уже после печати. Два письма Константина лежали рядом: одно тонкое, с деловым адресом и скромной печатью, другое из плотной дорогой бумаги — отцовское с безукоризненным почерком. Конверт Герасима выделялся сероватой толщиной и старательными буквами, каждая из которых была огромной и чуть кривой, будто рука у него дрожала, пока он выводил буквы. Тонкое письмо Дашкевича Татьяна увидела не сразу: оно было почти незаметным, и именно поэтому она взяла его так быстро, что Филипп поднял глаза. — Чай после писем? — спросил Константин у собственного дворецкого, уже развязывая ленту на письмах. — Давайте, — ответила Татьяна.       Филипп не ответил. Он узнал почерк Володи сразу и, кажется, разозлился прежде, чем успел вскрыть конверт. Письмо сперва легло на стол, потом оказалось у него в руке, потом снова на столе, будто эта маленькая, никому не нужная перестановка бумаг могла отсрочить встречу с человеком, от которого он уже несколько месяцев отворачивался. На белой бумаге не было ничего страшного: лондонский адрес, его имя, след почтового штемпеля, лёгкий запах дороги и чужого табака. Большой палец лёг на печать и чуть продавил сургуч, прежде чем Филипп успел ослабить нажим. Татьяна заметила это, но не стала смотреть дольше необходимого. С некоторыми письмами человек должен оставаться один.       Рука Константина выбрала сначала тонкий конверт от частного сыщика. Письмо отца он отодвинул всего на вершок, небрежно, будто оно могло подождать. Первое письмо вскрылось плохо: бумага надорвалась у угла, и Константин раздражённо пригладил край. В комнате было тепло, но, читая, он вдруг чуть задрожал. Насмешка ушла с его лица, пальцы медленно сдвинулись к краю листа и сжали бумагу так, что она хрустнула. Татьяна услышала этот звук. Константин дочитал до конца, но не сразу отпустил лист. Большой палец остался на последней строке, будто там ещё могло появиться другое продолжение. — Ничего? — негромко спросил Филипп.       Константин сложил письмо по старым сгибам, хотя только что развернул его, и положил лицом вниз. — Ничего. Следов нет. Последний человек, который, возможно, видел её, оказался не тем человеком — не видел никого, кроме собственной бутылки.       Он сказал это почти легко, но рука его осталась лежать на письме. Большой палец водил по краю листа туда-сюда, стирая невидимую пыль. Татьяна села у камина, не вмешиваясь. Молчать становилось труднее. Особенно когда напротив сидел юноша, который уже начал взрослеть и всё ещё не знал, что некоторые поиски заканчиваются пустотой.       Филипп вскрыл письмо Володи ножом для бумаги. Лезвие прошло по сгибу слишком медленно — он явно тянул время, хотя конверт уже был открыт. Бумага внутри оказалась исписана плотно, небрежно, с полями, занятыми приписками и стрелками, как будто Володя, начав писать, несколько раз вспоминал ещё что-нибудь и не имел терпения переписывать. Филипп начал читать стоя, потом сел у стола. На первых строках лицо его не изменилось, но Татьяна заметила, как он один раз прикрыл большим пальцем слово в середине абзаца. «Башня»?

«Филя,                                                                                                                                           

      ты всё ещё можешь выбросить это письмо. Предупреждаю: письмо длинное, местами полезное, местами бессовестно светское, так что тебе придётся страдать во всех доступных жанрах. В Петербурге всё движется, хотя, как водится, не туда. О «Башне» уже говорят меньше, но всё ещё достаточно, чтобы некоторые дамы вспоминали о ней у самовара. Я не виделся с Михаилом с того самого скандала в кабинете у твоего отца, нам не дают обмениваться записками. Я жив, хотя по твоему молчанию можно было заключить, что меня уже похоронили в семейной часовне под табличкой «виноват во всём». Ты можешь не отвечать, но я всё равно буду писать, потому что кто-то в нашей семье должен делать вид, что у нас есть нормальные способы общения».

      Филипп остановился. Дальше не читал несколько секунд. Константин поднял глаза от отцовского конверта, но промолчал. Видно было, что он понял если не всё, зато достаточно, чтобы не лезть. Татьяна смотрела на огонь и только по тому, как Филипп снова взял лист за нижний угол, поняла: он продолжил. Он знал, что обижен несправедливо. Из-за скандала с «Башней» ему досталось от отца больше, чем могло бы. Ещё Филипп предчувствовал, что из-за этого скандала ему могли отказать в обращении — о такой возможности ещё тогда его честно предупредил Дашкевич. От этого знания он всё равно не мог перестать быть обиженным.       Письмо Володи продолжилось:

      «Теперь к главному. Твой батюшка, видимо, решил, что лучший способ окончательно замять скандал — выдать меня, как главного виновника. Мне велено присматриваться к подходящим невестам. Именно так: «присматриваться», будто я покупаю лошадь. Не смей смеяться, я сам почти смеялся, пока не понял, что это не шутка. Есть уже два-три дома, куда меня начали приглашать с тем видом, с каким ловцы ставят силки на дичь и уверяют её, что это просто украшение сада. Если ты всё-таки решишь, что я ещё не окончательно погиб для твоего общества, напиши мне. Молчание твоё я понимаю, но мне тебя не хватает».

      Филипп перечитал это место дважды. На втором разе угол листа под его большим пальцем согнулся и остался маленьким заломом. Володю собирались женить, потому что скандалу требовалась приличная крышка. После Джейн и Лесли эта фраза стала частью той же мерзкой механики, только с другими фамилиями. Филипп сложил лист сперва пополам, неверно, потом развернул и сложил правильно. Письмо он положил перед собой, не став дочитывать. — Разумеется, — сказал он наконец. — Что? — спросил Константин.       Филипп посмотрел на письмо Володи, потом на отцовский конверт в руках брата, и угол его рта дёрнулся без всякого веселья. — Ничего. Володю собираются женить на какой-нибудь девице.       Константин уже приоткрыл рот, но посмотрел на брата и промолчал. Письмо Володи лежало перед Филиппом сложенное, с неровным заломом у края. Филипп провёл по нему большим пальцем, словно собирался разгладить, но только сильнее продавил бумагу. Потом взял конверт, вложил лист обратно. Несколько секунд письмо лежало у него на ладони адресом вверх, с этим размашистым чужим почерком человека, которого он пытался вычеркнуть из своей жизни из злости. Татьяна отвернулась к камину.       Константин тем временем читал письмо отца. Письмо сыщика по-прежнему лежало лицом вниз рядом с его локтем — он не убрал его в сторону, но между ним и своей рукой уже положил отцовский конверт. Первые строки Константин прочёл быстро, потом остановился, моргнул, вернулся к началу, будто не доверял собственным глазам. Щёки у него вдруг порозовели. Это было так неожиданно после мрачного письма сыщика, что Татьяна даже выпрямилась в кресле. — Что там? — спросил Филипп.       Константин молчал ещё мгновение. Он перечитал строку снова: сначала быстро, потом медленнее, потом почти по слогам, будто отец мог передумать прямо между словами. Константин вскочил так быстро, что кресло за его спиной стукнулось о ножку стола. — Он разрешает.       Филипп поднял голову. — Что? — Спектакль, — Константин потряс письмом, словно это было не отцовское распоряжение, а билет на свободу. — Если я представлю ему пьесу лично, список действующих лиц, распределение ролей и докажу, что это не опозорит фамилию, он разрешит постановку. Разрешит, Филипп! Ты понимаешь?       Он не дождался ответа: уже ходил по комнате, развернув письмо обеими руками, спотыкался взглядом о строки, возвращался, снова читал, и с каждым разом лицо его становилось всё беспорядочнее. Письмо сыщика осталось лежать на столе лицом вниз, но Константин больше не держал его пальцами. — Только надо выбрать правильно, — заговорил он быстро, почти захлёбываясь. — Не эту французскую дрянь, где все четыре акта страдают у камина и никто не делает ничего полезного. Отец такое не вынесет. И не фарс, он решит, что я окончательно сошёл с ума. Нужна пьеса приличная, но не мёртвая, чтобы можно было играть, а не стоять в сюртуке и изображать мебель.       Филипп откинулся на спинку кресла и впервые за утро посмотрел на брата без тревоги. Константин уже мысленно был не в гостиной: он видел сцену, кулисы, лампы, людей, которых придётся уговаривать, костюмы, репетиции, отцовское лицо в первом ряду. Его пальцы, только что сжимавшие пустой ответ сыщика, теперь бегали по воздуху, расставляя кого-то невидимого направо и налево. Он чуть не задел локтем чайный столик, поймал край салфетки, сунул письмо под мышку, тут же испугался, что помнёт его, достал обратно и разгладил на ладони. — Поздравляю, — сказал Филипп. — Значит, семья обречена. — На культуру, — тут же отозвался Константин. — Это не бедствие, а нравственное обогащение.       Он сказал это с таким счастливым бесстыдством, что Татьяна невольно улыбнулась. Ещё десять минут назад он сидел над письмом сыщика, проверяя пустой оборот, будто там мог найтись след Полечки. Теперь он уже спорил с будущими актёрами, с отцом, с пьесой, с мебелью, с воображаемой толпой лакеев — и весь этот шум был лучше всякого утешения. Его вытаскивала работа: сцена, реплики, свет, необходимость выбрать, решить, поставить, сыграть. Будущее, наглое и хлопотное, вцепилось в него за рукав и тащило от прошлого так грубо, что прошлое впервые за долгое время не успело удержать.       Константин снова сел, но только затем, чтобы придвинуть к себе чистый лист. Чернильница оказалась далеко — он потянулся через стол, едва не опрокинул нож для бумаги, схватил перо и сразу начал что-то набрасывать на обороте старого счёта, потому что ждать было уже невозможно. В первой строке появились три названия пьес, затем два были яростно зачёркнуты. Рядом он написал несколько фамилий, поставил против одной вопросительный знак, против другой — восклицательный, потом вдруг поднял голову. — Филипп, ты должен будешь читать со мной. — Я должен? — Да. Хотя бы первые сцены. Мне нужен человек, мнению и вкусу которого я всецело доверяю.       Он снова склонился над листом. Письмо отца лежало рядом, раскрытое. Письмо сыщика всё ещё было на столе, лицом вниз, у самого края, и Татьяна заметила, как Константин один раз задел его рукавом, но не повернул обратно. Рядом с ним теперь рос другой лист, исписанный торопливыми названиями, ролями, будущими репетициями и беспощадным живым.       Татьяна взяла письмо Герасима. Конверт был грубее остальных, бумага толще, адрес выведен старательно и неровно, с нажимом, от которого некоторые буквы едва не прорвали поверхность. Она узнала почерк сразу. Когда-то она сама посадила Герасима за стол, дала грифель, потом перо, потом несколько месяцев терпела кляксы, пот, злость, ворчание и его упрямое убеждение, что грамота барину нужна, а слуге только голову морочит. Теперь он писал ей сам. Плохо, тяжело, с бедными словами, но писал. В этом было что-то такое, от чего у Татьяны всегда становилось неловко теплее под рёбрами: взрослый, суровый, привыкший к лошадям и двору человек в этих письмах почему-то снова превращался в мальчика, который старался не испортить строку.

«Барыня Татьяна…»

      Над «Татьяна» виднелся след исправления: вероятно, сначала он хотел написать отчество, но не доверился себе.

«У нас всё милостию Божией харошо. В доме порядок, я смотрю сам. Нарцысы зацвели возле окна где вы велели не трогать землю. Их много и жёлтые, ровные. Я сказал чтобы не резали без моего слова. Лошади здоровы. Кормлю как вы говорили. Рыжая кобыла сердится и кусать хотела Дуняшу но я ей не дал. Она Вас помнит, как думаю, потому что на Ваш шаг похожий слышит и голову подымает. Все скучают по хозяйке. Я тоже смотрю, чтобы всё было как при Вас. Пишу плохо, но пишу сам. Герасим».

      В нескольких местах Герасим ошибся, но в целом за годы нечастых уроков чувствовался прогресс. Татьяна провела пальцем над строкой, задержалась у кляксы на загибе буквы и не поправила ошибки даже мысленно. Письмо пахло сундуком, пылью дороги и чем-то сухим, хозяйственным, будто вместе с ним в лондонскую гостиную на секунду вошёл её дом: земля под окнами, которую она велела не трогать, лошадиный тёплый дух, жёлтые нарциссы. Она сразу представила, как Герасим сердито отгоняет Дуняшу от клумбы так, словно защищал государственную границу.       Филипп, до этого смотревший в сторону письма Володи, поднял глаза как раз в тот миг, когда лицо Татьяны смягчилось над кривыми строками. Он не знал, как много стоило Герасиму это письмо, но увидел достаточно: грубый серый лист сделал с ней то, чего не сделали ни лондонское тепло, ни чай. Филипп тут же опустил взгляд обратно.       Татьяна читала медленно. Не только потому, что почерк был труден — каракули герасима устроили её глазам маленький бунт, но и потому, что за каждой неровной фразой стоял дом. Он не требовал от неё объяснений, не расспрашивал о Дружине, бароне, призраках, чужих невестах и мёртвых женщинах под кроватями. Нарциссы у окна. Рыжая кобыла, которая кусается. Герасим, который следит за землёй, потому что она велела. В этих простых строках было больше верности, чем во многих красивых клятвах. Татьяна сложила письмо аккуратно, провела пальцем по сгибу и убрала его в карман. — Хорошие вести? — спросил Константин, всё ещё сияя своим театром. — Нарциссы зацвели, — сказала Татьяна. — Лошади скучают. В имении дела идут неплохо.       Филипп чуть улыбнулся, но ненадолго — письмо Володи всё ещё лежало перед ним. Он не убрал его, но и не открыл снова.       Константин уже строил вслух половину будущего спектакля, хотя пытался делать вид, что просто рассуждает: какую выбрать пьесу, кого из знакомых уговорить играть, не слишком ли дерзко будет самому взять роль, какую часть отцовского «лично одобрю» можно обойти. Татьяна слушала краем уха. Филипп иногда отвечал, иногда поддевал его, иногда замолкал над своим письмом.       Дом постепенно начинал обживаться их голосами: огонь в камине разгорелся, слуга внёс чай, дождь за окном стал мельче.       К вечеру письма разошлись по владельцам, как маленькие тайные животные. Константин унёс отцовское письмо к себе, но перед тем, как уйти, дважды возвращался за забытыми вещами. Оба раза он выглядел так, будто хотел кому-нибудь ещё раз сообщить, что спектакль разрешён, но сдерживался из остатков гордости. Письмо сыщика он забрал тоже, хотя не взглянул на него больше ни разу. Оно торчало из книги, которой он его прижал, как сухой лист между страницами. Филипп убрал письмо Володи во внутренний карман и несколько раз касался этого места рукой, будто бумага там была не письмом, а занозой. Татьяна сохранила письмо Герасима при себе, а другое, с печатью графа Дашкевича, весь день пролежало у неё в дорожном несессере под платками. Его она не стала вскрывать в гостиной. Некоторые письма не терпели свидетелей.       Она прочла его уже у себя в комнате, когда дом затих. Лампа стояла на туалетном столике, отбрасывая свет на тёмное зеркало, завешенное дорожной шалью больше по привычке, чем по необходимости. Татьяна сняла шпильки, распустила волосы, потом села у стола и только тогда взяла конверт. Бумага была плотная, хорошая, рука на адресе — уверенная, без единой лишней петли.

«Милостивая государыня Татьяна Алексеевна…»

      Уже от этого обращения ей захотелось фыркнуть. — Вот же поганец.

«Состоялось первое заседание по Вашему делу. Формально обсуждались вопросы Вашего самовольного вмешательства, превышения полномочий и нарушения установленного порядка. Неформально обсуждались, как Вы понимаете, вовсе не они. Барон не производит впечатления человека, который стремится избавиться от Вас окончательно. Для этого у него были бы способы прямее, грубее и, признаю, эффективнее. Он выбирает иной путь: удерживать дело в таком состоянии, чтобы оно оставалось рычагом. Воздействовать на Вас, через Вас — на других, а главное, заставить нас всех вести себя так, будто каждое движение уже заранее записано против нас».

      Татьяна откинулась на спинку кресла. Бумага в руках пахла дорожной пылью, чернилами и чем-то ещё, едва уловимым, но она никак не могла понять, чем именно. Дашкевич писал дальше обстоятельно: кто присутствовал, кто молчал слишком долго, кто, наоборот, говорил с неуместным пылом, какой протокол удалось затребовать, с кем он уже беседовал, какие документы обещали передать. Каждая строка была без единого романтического завитка почерка.

«Я не советую Вам возвращаться поспешно. Ваше отсутствие сейчас полезнее, чем Ваше присутствие. Здесь достаточно людей, которым хотелось бы увидеть Вас в комнате заседаний, чтобы измерить, насколько далеко можно зайти прежде, чем Вы начнёте бросать в них мебель. Не давайте им этого удовольствия. Я занимаюсь свидетельствами и намерен добиться, чтобы дело осталось в пределах дисциплинарного разбирательства, а не превратилось в показательную охоту. Савин помогает в мере своих сил и возможностей — новая срочная командировка не позволяет ему помогать в полную силу. Я также обеспокоен делом Филиппа Филипповича и прилагаю все усилия, чтобы убедить членов Комитета, что он может быть полезен».

      На этом месте Татьяна всё-таки улыбнулась. Улыбка вышла короткая. Она провела пальцем по строке, где было написано о Савине, и вдруг поняла, что читает письмо медленнее, чем требовалось. Ей не хотелось доходить до конца. Это было унизительное открытие. Где-то далеко, за морем, на Моховой, человек с вредным характером и невозможной привычкой всё держать под контролем сидел над её делом и, вероятно, делал вид, что это просто служебная необходимость. Затем отодвигал свои бумаги, назначал встречи в свободное от службы время и пытался убедить людей из Дружины, что Филипп Юрьев может быть им полезен.       В конце почерк стал чуть свободнее, будто официальная часть наконец выдохлась и под ней проступил живой человек.

      «В моём кабинете наконец выветрился запах ужасных духов с фиалкой, которые Вы, по-видимому, считаете оружием против окружающих. Кажется, Вы всё же продавили мой диван. Надеюсь, английский климат не усугубит Ваш тяжёлый характер.

                                                                                                Д. А.».

      Она почти сложила письмо, когда запах догнал её ниткой эфира из сгиба бумаги. Татьяна замерла, развернула лист обратно и нашла глазами ту самую строку: кабинет, ужасные духи, которые наконец выветрились. Бумага пахла не так, будто лист случайно коснулся чужого платка. Она впитала запах глубже, как если бы некоторое время лежала на столе рядом с открытым флаконом или если его случайно окропили каплями. Татьяна посмотрела на письмо, потом на строку о выветрившихся духах, и медленно подняла брови. Значит, в кабинете её фиалка наконец исчезла, а на его письменном столе, видимо, завелась новая.       Татьяна медленно положила письмо на стол. Сначала хотела рассмеяться. Потом почему-то взяла лист, ещё раз вдохнула едва заметный запах и вдруг почувствовала усталость такой глубины, что даже шотландский замок показался большим мокрым коридором, который наконец остался позади. Дашкевич скучал. И, что совсем уже выходило за рамки приличия, дал ей это понять так, чтобы она не могла предъявить ему ни одного доказательства. Блестящая подлость.       Татьяна вдруг с раздражением вспомнила Сосновицы. Его лицо после с этой проклятой уверенностью, что он поступил правильно. Обида в ней не умерла. Она просто научилась лежать тихо, как старая заноза под кожей: не мешать каждому движению, но откликаться болью, если нажать верно.       И всё же письмо лежало перед ней не от врага. Дмитрий Александрович сейчас был далеко, и всё равно вытаскивал её дело из той ямы, куда другие с радостью столкнули бы и её, и Филиппа. Рядом с Сосновицами упрямо и неудобно стояли другие годы: его записки на полях дел, чай, который он ставил возле неё без слов, ночные разъезды, минуты, когда они обнимали друг друга, думая, что сейчас умрут, вкус его крови сквозь поцелуй с укусами. Злости хватало, чтобы болел, но было мало, чтобы вычеркнуть его целиком. Татьяна провела пальцем по краю письма. Может быть, прощение не обязано было приходить целиком. Может быть, иногда оно начиналось с того, что человек переставал каждый раз снова выбирать боль.       Она достала чистую бумагу, перо, чернила. Некоторое время сидела, не начиная. Потом вывела обращение — не такое официальное, как его, но и не слишком мягкое, потому что нельзя же сразу поощрять человека, купившего фиалковые духи. Перо пошло легко, только первая строка вышла чуть темнее: она слишком сильно нажала.

«Дмитрий Александрович,                                                                                                                  

Ваше сообщение о заседании получила. Прошу передать Савину, что я воздержусь от язвительного тона в письме исключительно из милосердия к нему, хотя вы оба, вероятно, не заслужили такого великодушия. Что касается английского климата, он пока действует на меня лучше, чем некоторые петербургские чиновники».

      Она остановилась, посмотрела на письмо Дашкевича, лежавшее рядом, и кончик пера завис над листом. Первую версию следующей строки она начала почти официально:

«Имел место случай…»

      Чернила легли ровно, и от этого стало противно. Татьяна перечитала три слова, медленно зачеркнула их одной линией, потом второй, гуще, до чёрной полосы. Рассказывать ему о Женевьеве было нельзя таким образом. Да и коротко нельзя. Мёртвая женщина в зелёном кружеве, временная могила в лесу, Джейн с мокрой фатой, Филиппова рука, ставшая чужой дверью, Лесли, который в последний миг всё равно попытался уменьшить убитую до «никого». Всё это требовало исповеди дела.

      «Я хотела бы поведать Вам о деле, которое случилось с нами в Шотландии. Если бы я была человеком более благоразумным, то ограничилась бы словами «имел место неприятный случай с местным призраком, все живы, кроме тех, кто и прежде был мёртв». Но я не способна на такую краткость, поэтому начну иначе. Представьте себе женщину в зелёном кружеве, у которой вместо лица — каша из плоти…».

      В доме Константина где-то хлопнула дверь, потом затихли шаги. Возможно, он снова перечитывал письмо отца. Филипп, вероятно, сидел у себя с письмом Володи и делал вид, что не перечитывает последние строки. У каждого в этом доме теперь была своя бумага и своя причина для бессонницы.