Глава 10: «Десять дней»

      В августе вода в Петербурге была тёплая, с жирным городским запахом, в котором мешались лошади, рыбные лавки, намокшая пыль и тина у гранитных ступеней. Вода здесь была частью города. После возвращения на службу ноги Татьяны всё чаще сами выбирали длинную дорогу вдоль набережной, где ветер шевелил край вуали и на минуту освобождал шею от липкого воротника. Она объясняла это жарой. Объяснение было удобное, и потому держалось несколько дней. Потом на Фонтанке, у ступеней, где прачка полоскала серую простыню, от воды вдруг пахнуло нагретым камышом и зелёной ряской, и Татьяна остановилась так резко, что идущий сзади мальчишка едва не врезался ей в юбку.       В тело вошёл один чужой август: доска мостка, просевшая под правой ступнёй, мелкие занозы на мокрой древесине, вода у щиколотки, Лиза на берегу, подоткнувшая юбку слишком высоко и смеющаяся, Тихон рядом с ней. Татьяна шагнула дальше, почти наступив в лужу, и только через несколько саженей заметила, что держит подол платья крепче и выше, как Лиза раньше делала у берега.       В Дружине её хорошее настроение тем временем стало всеобщей бедой. Она улыбалась писарям, говорила «благодарю» курьерам, однажды даже велела младшему агенту сесть, когда тот стоял перед ней. После этого по канцелярии прошёл слух, что Горчакова собирается кого-то убить. Татьяна слышала обрывки этих шепотков и не пресекала. Её это даже забавляло. Чем сильнее внутри расползалась эта непрошеная вода, тем любезнее становился голос. Чем чаще память совала ей под ноги Андреевские мостки, тем аккуратнее она раскладывала бумаги на столе. К вечеру перья лежали ровно, чернила были закрыты, нож для бумаг повернут рукоятью вправо. Старый архивариус, занеся ей папку, увидел этот порядок, откашлялся и вышел спиной вперёд.       Ночью вода возвращалась в промежутке между сном и бодрствованием, когда тело уже открыло глаза, а комната ещё не собрана в привычные предметы. Где-то на крыше старого дома стучала вода, Дуняша поздно выливала таз, дождь стучал по жестяному отливу, и каждый звук успевал стать озером раньше, чем дом возвращал его себе. Татьяна лежала, не зажигая свечу, и слушала, как вода проходит по трубам слива с крыши, а под этим слышался другой плеск — низкий, мягкий, у свай, где старая лодка ночью постукивала боком о мостки. Она не вставала. Она просто переворачивалась на бок, натягивала простыню до плеч и утром поднималась.       Днём она стала делать глупости — мелкие, незаметные для всех, кроме неё самой. Наливала воду в таз и держала пальцы в холоде дольше, чем нужно, пока кожа не начинала неприятно стягиваться. На улице останавливалась у лужи, где отражались кусок неба и край крыши, и на секунду видела в воде ветку старой ивы у Андреевского берега. Однажды, проходя мимо рыбной лавки, она так резко повернула голову на запах сырой чешуи и тины, что продавец почтительно предложил ей свежего судака. Вечером того же дня она достала дорожный саквояж, открыла, постояла над ним несколько секунд и закрыла обратно.       Решение перестало помещаться внутри как отложенное дело. В один из тёплых вечеров, когда дождь прошёл полосой и над мостовой поднимался пар, Татьяна возвращалась из Дружины до станции вокзала пешком, хотя могла взять экипаж. У канала вода потемнела, на поверхности дрожали жёлтые пятна фонарей, и от низкой ступени пахнуло мокрой древесиной. В этот раз память дала берег: трава, примятая у самой воды, холодный ил между пальцами ног, тонкая зелёная нитка водоросли, приставшая к щиколотке. Татьяна остановилась у перил, сняла перчатку и положила ладонь на влажный гранит. Камень был тёплым сверху и сырым у нижнего края. Через минуту она отняла руку, посмотрела на мокрый след на коже и вытерла ладонь о платок почти грубо.       Утром саквояж уже стоял раскрытым на стуле в спальне, между ширмой и комодом. Если бы кто-то вошёл, она бы объяснила это случайностью. Татьяна складывала в него бельё без спешки, выбирая удобное: дорожное платье, простые перчатки, щётку, гребень, маленький пистолет, бумаги, немного денег. На дне, под рубашками, оказалась старая лента — выцветшая, не из нынешних её вещей. Она провела пальцем по краю, где ткань распустилась тонкими нитями, и убрала ленту обратно в ящик. Саквояж захлопнулся глухо, окончательно. После этого в комнате стало тише. — Я поеду в Андреевку, — сказала она вслух, обращаясь к самой пустой комнате.       Она постояла ещё немного, поправила замок саквояжа, хотя он защёлкнулся с первого раза, потом подошла к умывальнику и вылила оставшуюся воду из кувшина в таз. Вода ударила по фарфору, закружилась, поймала утренний свет у окна.       Воздух в здании Дружины стоял тяжёлый и липкий. Жара вроде бы уже клонилась к вечеру, но стены ещё держали дневное солнце и возвращали его обратно через нагретые штукатурку и дерево. В коридорах пахло нагретой пылью, чернилами, старым лаком на перилах и влажной водой с канала. Окна распахнули, но от этого по кабинетам только гулял тёплый сквозняк, шевеливший бумаги и приносивший снизу голоса кучеров и короткую брань привратника. Татьяна прошла через приёмную почти вприпрыжку. Эта лёгкость последние дни портила нервы всем вокруг. Она здоровалась первой, улыбалась младшим агентам, благодарила курьеров за принесённые записки, на днях даже принесла архивариусам абрикосы с рынка, и теперь бедные люди при её появлении смотрели так, словно ждали, что следом откроется печать Апокалипсиса. В Дружине к доброте относились с подозрением. Особенно к её доброте. — Дмитрий Александрович, добрый день, — сказала она, входя без стука. — Я к Вам с просьбой…       Она успела сделать два шага к столу, но вдруг замерла. На столе, ближе к лампе, был раскрыт футляр из чёрной кожи. Внутри, на густом бархате, лежало рубиновое ожерелье: камни крупные, старой огранки, тёмно-красные, с тяжёлым винным блеском, оправленные так, чтобы властно лечь у самого горла, заставить кожу под ними казаться теплее и уязвимее. Татьяна посмотрела на центральный камень, потом на застёжку.       Дашкевич сидел за столом без сюртука, в тёмном жилете, с ровным воротником и закатанными на одно деление манжетами — скудная уступка жаре. Он держал в руке маленькую карточку ювелира, очевидно, только что вынутую из футляра, и смотрел на Татьяну без всякой попытки спрятать украшение. Это, пожалуй, бесило сильнее всего. — Вы остановились, — заметил он. — Что Вы хотели?       Татьяна наконец стянула перчатки. Медленно, палец за пальцем, хотя вошла с таким видом, будто собиралась сразу засыпать его сведениями. Положила перчатки рядом с футляром небрежно, но тут же поправила одну, потому что край лёг на чернильное пятно. — Простите, граф. Я просто проверяю, не ошиблась ли дверью.       Она подошла ближе, но остановилась по другую сторону стола, не позволяя себе обойти его сразу. Рубины оставались между ними, как наживка, выложенная слишком явно, чтобы разумный зверь пошёл на неё без подозрения. Под этой насмешливой лёгкостью, шевельнулось то самое, постыдное, почти детское: он помнил. Когда-то, после истории с Электрой, она устроила целое представление из-за кошачьего ошейника с огромным рубином: стояла в его кабинете, капризничала и жаждала узнать, когда ей достанется собственный рубин. Тогда он сухо ответил, что ей полагается только намордник. — Если это снова Электре, — произнесла Татьяна, наклоняя голову и разглядывая ожерелье с притворным профессиональным интересом, — я официально подам жалобу. Кошке уже достался рубин размером с перепелиное яйцо. Я не переживу второго такого унижения.       Дашкевич положил карточку ювелира на стол и большим пальцем выровнял её по краю футляра. Совсем не нужное движение, почти машинальное, но Татьяна слишком давно знала его руки: когда он особенно тщательно приводил в порядок мелочь, где-то рядом уже лежала заготовленная гадость. Он не спешил отвечать, дал ей посмотреть на камни ещё немного. — Нет, — сказал он наконец. — Электра своё получила. — Ах да. Как я могла забыть. Её высочество уже блистает в ошейнике. — Татьяна протянула руку к папке, но вместо тесёмки взяла карандаш, лежавший рядом, и прокатила его между пальцами.       Карандаш был плохо очинен, острие цеплялось за лайку перчатки, и она раздражённо положила его обратно. — Тогда кто же новая счастливица? Певичка?       Дашкевич поднял глаза. Во взгляде уже появился тот сухой блеск, от которого у Татьяны обычно чесались зубы. Она сама дала ему ферзя, сама позволила разговору стать не рабочим, а этим — скользким, где каждое слово можно потом объявить шуткой. Один лист на столе шевельнулся от сквозняка, пополз к краю. Татьяна поймала его двумя пальцами раньше, чем он упал, и тут же почувствовала, как это выглядит: слишком услужливо. Она положила лист обратно. — Идалия, — сказал Дашкевич.       Татьяна чуть сильнее прижала край листа к сукну, чтобы сквозняк больше не трогал бумагу. Идалия. Оперная певица, любовница, женщина с голосом, о котором говорили даже те, кто не любил музыку, и с фигурой, о которой говорили уже совсем не в музыкальных выражениях. Слухи о ней проходили через двери, замочные скважины и человеческие рты. Идалия была фактом из той части его жизни, куда Татьяна не имела права входить, зато почему-то всё равно натыкалась. — Идалия, — повторила она с мягкой, почти ласковой насмешкой. — Как предусмотрительно. На сцене рубины будут видны даже с дешёвых мест.       Она произнесла это легко, но язык ударился о зубы чуть резче обычного. Тут же взяла себя в руки, подцепила ногтем завязку папки с его стола и развязала её, хотя теперь рабочие листы казались унизительными: жалкие донесения рядом с рубинами для женщины, которая, вероятно, умела принимать такие подарки без шутовской брани и без того, чтобы немедленно прятать лицо за служебной папкой. Татьяна перелистнула верхний лист, не прочитав ни строки, и снова посмотрела на футляр. Глупая надежда, поднявшаяся секунду назад, раздавилась внутри, как мягкая ягода под каблуком, оставив липкое пятно, которое приходилось срочно закрывать словами. — То есть кошке Вы подарили рубин, Идалии — рубины, — сказала она и наконец улыбнулась шире, почти весело. — А мне когда?       Дашкевич закрыл футляр одной рукой. Замок щёлкнул негромко, и камни исчезли под крышкой. В кабинете сразу стало меньше красного света, но легче не стало. Татьяна смотрела уже на его ладонь поверх чёрной кожи: пальцы длинные, неподвижные, ногти безупречно чистые, ни одного лишнего движения. Он умел так заканчивать разговор предметом, будто ставил печать. — Вам? — переспросил он. — Мне, — подтвердила она, откидываясь от стола. — Я, кажется, ничем не хуже кошки. Хотя признаю, в вопросах послушания Электра меня обходит. — В вопросах благодарности тоже. — Зато я приношу нужные документы.       Дашкевич чуть склонил голову. Татьяна почти физически увидела, как у него складывается следующая фраза: неторопливо, с той сухой подлостью, которую он, конечно же, считал остроумием. Впрочем, иногда он действительно был остроумен. С бездарным мерзавцем легче: его можно презирать без помех. А Дашкевич, собака такая, умел попасть именно туда, где кожа тоньше. — Вы знаете, что общего между Идалией и Электрой? — спросил он.       Пальцы перестали листать бумаги, и край верхнего листа остался загнутым под её большим пальцем. На лице ещё держалась улыбка. Электра — кошка. Идалия — певица. Одна с ошейником, другая с ожерельем. Обе, судя по всему, обеспечены рубинами лучше, чем женщина, которая снова вернулась на службу. — Кроме того, что обе требуют драгоценностей и, вероятно, портят Вам мебель? — спросила она. — Нет, просветите. Я люблю образовательные минуты. — Обе спят в моей постели, — сказал Дашкевич.       Снизу снова донёсся окрик кучера, потом короткий лязг упряжи, будто двор нарочно решил подложить к этой фразе самый неприлично бытовой аккомпанемент. Татьяна опустила взгляд на стол. Большой палец всё ещё прижимал загнутый угол листа, и бумага под ним начала белеть от сгиба. Она разогнула угол, разгладила его ногтем, потом передвинула папку ближе к себе и поставила локоть так, чтобы закрыть футляр от собственного взгляда. — Я пришла просить, — произнесла она. — В начале сентября я бы хотела уехать в Андреевку. На десять дней дайте мне увольнение, пожалуйста.       Дашкевич смотрел на неё несколько секунд, не перебивая. Татьяна перевернула лист. Вся её прежняя летучесть исчезла: движения стали точными. Она больше не крутила карандаш, не цеплялась к украшению, не трогала его бумаг на столе.       Внизу снова плеснула вода из ведра, сторож выругался, потому что, видимо, облил себе сапоги. Татьяна на секунду прикрыла глаза, и перед ней опять пошла чёрная вода у Андреевки вечером, когда над озером уже висели мошки, мостки отдавали дневным теплом, а из дома далеко позади звали к ужину. Кто именно звал, память не дала. Только голос распался раньше имени, как мокрая бумага в пальцах. — Мне надо туда, — сказала она и сама услышала, как мало в этой фразе осталось шутки.       Дашкевич взял карандаш и сделал короткую помету на полях донесения. Никакой попытки задержать, никакого снисходительного разрешения. От этого у неё под ложечкой неприятно дёрнулось: проще было бы спорить, огрызаться, выбивать себе дорогу через его сухие возражения. — Возьмите кого-нибудь с собой, — сказал он. — В Андреевку? Чтобы что? Охранять меня от плотника?       Она уже приготовила ещё одно возражение, но оно вдруг оказалось лишним. — Я обдумаю это предложение, — сказала она.       На этот раз он почти усмехнулся, совсем коротко, одним углом рта, и подписал её прошение. Разговор вроде бы закончился. Бумаги вернулись на свои места, жара не ушла, окно всё так же пускало в кабинет запах мокрого двора. Татьяна задержалась у стола, коснулась края папки, и только потом повернулась. У порога её снова настиг плеск: сторож внизу выплеснул остатки ведра, вода разбилась о камень и потекла по двору тонким ручьём.       Татьяна села в приёмной барона у высокого окна с листом прошения на коленях и давно не трогала страницу: строки перед глазами держались ровно, чернила не расплывались. Внизу, во дворе, под палящим солнцем возились с экипажем. Лошадь била копытом по камню, кучер ругался сквозь зубы, кто-то тащил ящики под брезент.       Она уже дважды почти выбрала Дашкевича, и оба раза это выводило из себя. С ним дорога выглядела проще: грязные станции, ночёвки, мокрые поля, чужие люди, любые внезапные неприятности сразу получали форму и порядок. Дашкевич не терялся в действиях почти никогда. В этом было что-то обидно прочное, удобное. Если сломается экипаж — он найдёт другой, если кто-нибудь начнёт задавать вопросы — он поставит человека на место, если ей станет плохо — он закроет дверь, уберёт лишних, принесёт воды, откроет окно и не станет спрашивать при свидетелях, что с ней происходит. Татьяна смотрела на лист, но видела его руки: спокойные, способные удержать наружный мир, когда тот начинает разваливаться в самую неподходящую минуту.       И всё же именно это раздражало почти до тошноты. Дашкевич помогал так, будто слабость была досадной неисправностью, которую следует быстро устранить, никого не тревожа лишним шумом. Он мог подвинуть стул, поставить стакан, велеть подать горячую воду, заранее предусмотреть плохую дорогу и свежих лошадей, но в его заботе всегда оставалась жесткая, служебная трезвость: после неё не становилось стыдно меньше, просто становилось безопаснее. А ей, как последней безмозглой барышне из романа, внезапно требовалось не только это. Требовалось ещё что-то сказать вслух, услышать человеческий голос рядом — нормальные слова. Бесполезные, нелепые.       Татьяна перевернула лист слишком резко. Бумага хрустнула у сгиба, и секретарь барона поднял голову, затем снова уткнувшись в записи. Она медленно выровняла страницу на коленях, хотя читать всё равно не собиралась, провела большим пальцем по краю и заставила руку остановиться. Последние дни она всё чаще ловила себя на таких мелких движениях: поправить, выровнять, закрыть, передвинуть, будто порядок на столе мог удержать от расползания то, что поднималось внутри при одном слове «Андреевка».       Филипп был хуже почти во всём практическом. Он мог забыть нужную вещь, сказать глупость там, где всякий приличный человек промолчал бы, начать спорить не вовремя, утешать слишком неловко, перепутать важное с глупым. С ним рядом мир не становился устойчивее. Иногда, наоборот, казалось, что он держится на тонкой нитке, табаке, упрямстве и чужой способности вовремя рассмеяться. Рядом с ним не нужно было так яростно изображать цельность. Он сам был не из тех людей, у кого внутри всё стояло по линейке, и потому чужая трещина не вызывала в нём немедленного желания её зашпаклевать. Он мог сказать какую-нибудь несусветную чушь, и эта чушь, вопреки всякому достоинству, иногда помогала дышать.       Татьяна вдруг слишком ясно представила Филиппа в Андреевке: живого рядом с тем местом, которое она сама ещё не решалась даже мысленно назвать домом. Он бы заметил, если она замолчит не так, как обычно. Он начал бы осторожно шутить, потом, возможно, сказал бы что-нибудь неловкое и честное, от чего захотелось бы сначала ударить его, а потом всё-таки не отходить. Слова у него не всегда попадали в цель, иногда летели в стену, но он хотя бы бросал их как руку в темноту.       Татьяна поднялась и подошла к окну, сцепив руки за спиной так крепко, что шов перчатки натянулся у большого пальца. Если ночью её накроет у озера, кто нужен рядом: человек, который будет делать, или человек, который будет говорить? Вопрос был мерзко прост и потому не давал себя обойти. Один мог удержать внешний порядок, второй, возможно, удержал бы её саму от того стыда, который поднимается, когда тело внезапно перестаёт слушаться. Ни один не был правильным ответом.       Она снова опустилась на стул и поймала себя на том, что большим пальцем трёт внутреннюю сторону запястья, словно там осталось невидимое пятно. Она тут же убрала руку на колени. Злость разрослась, заняла грудь, плечи, челюсть, заставила выпрямиться ещё сильнее. Она сидела в казённой приёмной и выбирала способ не развалиться при свидетелях, а не просто своего спутника. От этой мысли захотелось рассмеяться, но смех не вышел.       За дверью сперва послышался короткий стук поставленного на стол стакана, потом скрипнуло кресло, и только после этого тяжёлая дубовая дверь медленно вышла наружу. Барон стоял на пороге кабинета в чёрном сюртуке. В комнате за его спиной горела только одна лампа, и от этого половина лица оставалась в тени, а тонкий дым сигары поднимался вверх почти неподвижно. Несколько секунд он просто смотрел на Татьяну, задержав взгляд чуть дольше, потом уголок его рта дрогнул. — Татьяна Алексеевна, — произнёс он мягко, почти любезно. — Раз уж Вы всё равно сверлите мою дверь взглядом, входите.       Он посторонился ровно настолько, чтобы пропустить её внутрь, но сам от двери не отошёл. Татьяне пришлось пройти мимо почти вплотную, чувствуя запах дорогого табака, бумаги и чего-то холодного, металлического под этим всем.       Барон сел у широкого стола, среди бумаг, как хозяин среди послушных зверей: папки были разложены веером, письма прижаты бронзовым прессом, в пепельнице дымилась сигара, небрежно оставленная на краю, и сизая нитка дыма тянулась вверх к тёмному портрету в позолоченной раме. На окне висели тяжёлые шторы цвета старого вина. Сквозь щель между ними пробивался малиновый уходящий дневной свет. Татьяна осталась стоять у стола.       Он неторопливо снял пепел с сигары, очень точно, в самую середину пепельницы, потом подул на край листа, хотя пепел туда не попал, и только после этого коснулся её прошения двумя пальцами. Татьяна стояла напротив, не садясь, и смотрела чуть выше его плеча, на портрет за спиной: какой-то предок в латах, с лицом мертвеца. Барон оглядел лист, увидел подпись Дашкевича, и уголок его рта дрогнул. — Десять дней, — прочитал он вслух, медленно проводя ногтем по строке. — В сентябре. Как щедро со стороны Дмитрия Александровича. — Служба переживала моё отсутствие и раньше, — ответила Татьяна, не меняя позы. — Некоторые даже делали вид, что успешно. — Да, — барон перевернул лист, хотя на обороте ничего не было. — Но раньше у нас с Вами не было отдельного маленького соглашения. Десять дней от Дашкевича — это мило. А теперь Вы пришли ко мне, потому что вдруг вспомнили: есть люди, чья подпись лежит выше его доброй воли.       С момента их договорённости прошло уже несколько недель, и барон ни разу не напомнил о той части сделки, ради которой вообще всё затевалось. Иногда Татьяне начинало казаться, что он нарочно даёт ей привыкнуть к тишине, к почти нормальной жизни перед тем, как снова надавить на эту рану и натянуть свой невидимый поводок.       Татьяна слегка склонила голову. На столе рядом с её листом стоял стакан с водой. От холода стекло покрылось мелкой испариной, и одна капля медленно сползла вниз, оставив прозрачную дорожку. Татьяна машинально проследила за ней взглядом и тут же вернула глаза к барону, слишком быстро, почти резко. Вода была теперь повсюду, даже здесь, в его вычищенном кабинете. Барон заметил этот короткий срыв внимания, но ничего не сказал. — Я пришла не спорить о старшинстве подписей, — сказала она. — Я пришла поставить Вас в известность и получить разрешение на отсутствие в те же десять дней. Моё поручение не пострадает.       Барон откинулся на спинку кресла и впервые позволил себе посмотреть на неё открыто, без притворства чтения. Он был сегодня в безупречном тёмном сюртуке, с тяжёлым перстнем на указательном пальце. Камень в кольце, чёрный и гладкий, ловил серый свет так тускло, что казался маленькой запечатанной дырой. Татьяна стояла с прямой спиной — всё в ней было собрано в приличную служебную форму: голос, подбородок, руки, даже складки юбки. Именно это, похоже, доставляло ему особенное удовольствие. Унижать сломленного скучно. — Поставить меня в известность, — повторил он, мягко, почти заботливо. — Какое выражение.       Она молчала несколько секунд, пока в коридоре за дверью не прошли шаги и не стихли у лестницы. На языке уже лежала колкость — готовая, с хорошим остриём. Татьяна даже успела подобрать к ней нужную интонацию. Потом взгляд зацепился за стакан с водой, за эту проклятую дорожку на стекле, и вместо колкости пришлось проглотить сухой комок злости. Андреевка требовала десять дней — придётся играть по правилам барона, чтобы он позволил. — Прошу разрешить мне отлучиться на десять дней в сентябре, — сказала она наконец, ровнее, чем хотелось бы. — С сохранением условий нашего соглашения. Я сделаю всё, что потребуется.       Барон прикрыл глаза на секунду, будто слушал музыку и оценивал исполнение. Когда он снова посмотрел на неё, в его лице появилась почти светская любезность, от которой у Татьяны под ногтем большого пальца неприятно пульсировала кожа: она слишком сильно вдавила ноготь в шов перчатки. — Уже лучше, но всё ещё суховато. Вы просите так, будто протокол диктуете. А я, видите ли, сегодня в дурном расположении и могу не проникнуться. К тому же десять дней — срок немалый. — Я постараюсь вернуться быстрее. — Не сомневаюсь, Вы постараетесь. Вопрос в том, зачем мне это позволять.       Татьяна медленно выдохнула через нос и сдвинула папку на столе ближе к нему: движение вышло покорнее, чем ей бы хотелось, но зато не резким. Внутри всё упиралось. Барон хотел не доводов. Доводы лежали перед ним, подписанные, пронумерованные, выстроенные в понятную цепь. Барон хотел платы голосом, лицом, маленькими уступками, каждым новым «пожалуйста», которое будет произнесено как вынужденная плата. Татьяна смотрела на его руку с перстнем, на сигару, на воду в стакане, и выбирала между унижением сейчас и невозможностью поехать потом. — Потому что я вернусь вовремя, — сказала она. — Потому что за время моего отсутствия Вы не потеряете ничего. Я прошу лишь десять дней.       Барон поднял брови и чуть развёл руками, словно она только что предъявила ему совсем детское недоразумение. — «Только» десять дней. Милая моя, люди всегда так говорят о самом дорогом. Только подпись. Только ночь. Только одно имя. Только маленькое отступление от правил. Потом почему-то выясняется, что именно в этом «только» и сидел весь яд. — Тогда считайте, что я прошу маленькое отступление от правил, — ответила она, и голос всё же зацепился о край фразы.       Татьяна тут же поправила манжету, будто дело было в тугой пуговице, и добавила уже ниже: — Прошу Вас, Максимилиан Альбертович.       Он улыбнулся. Татьяна отвела взгляд к окну всего на полсекунды, но и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать поражение в коже под воротником. За стеклом двор тонул в оранжевом мареве, на камнях стояли мелкие лужи после недавнего ливня, и в одной из них дрожало отражение водосточной трубы. Она снова увидела Андреевский берег — мокрую траву у воды, чуть примятую у тропы. Пальцы сами потянулись к краю стола, но она остановила руку на полпути и положила ладонь поверх своего листа. — Ах, вот теперь я слышу человека, — сказал барон. — Не обиженную служащую, не вечную сударыню с ножом вместо языка. Человека, которому что-то понадобилось. Продолжайте, Татьяна Алексеевна. У Вас получается неожиданно хорошо. — Не злоупотребляйте, — тихо сказала она. — А то что? Откажетесь просить? Выйдете? Хлопнете дверью? Очень в Вашем вкусе и совершенно бесполезно для Вашей поездки.       Она подняла на него глаза. На секунду в лице у него внимание стало острее: зверь в ней всё же подал признаки жизни. Барон чуть наклонился к столу, взял из пепельницы сигару, хотя она ещё тлела, и запах горелого табака сразу стал резче. Татьяна взяла стакан с водой, поднесла к губам, не выпила, только поставила обратно. На стекле остался след от её пальцев — четыре смазанные дуги на испарине. — Я прошу Вас разрешить мне отъезд, — произнесла она. — Мне нужно десять дней. Я выполню всё, что обязана выполнить до отъезда, а после возвращения передам Вам полный отчёт по поручению. Я не стану использовать поездку против Вас, не стану нарушать договор и не стану скрываться за разрешением Дмитрия Александровича. Этого достаточно?       Барон посмотрел на её руку у стакана, на то, как она удерживала кисть неподвижно, хотя ещё мгновение назад хотела стереть влагу с перчатки. Потом взял с края стола маленький календарь в кожаной обложке, раскрыл его, перелистнул несколько страниц и провёл пером по сентябрьским числам. Эта медлительность была нарочной и избыточной, почти оскорбительно театральной. Ей приходилось стоять и слушать, как перо шуршит по бумаге, решая её десять дней с видом государственного переворота. — Вы вернётесь к двадцать третьему, — сказал он наконец. — Вернусь к двадцать третьему, — повторила Татьяна. — До полудня.       Барон усмехнулся. На листе её прошение второе место, оставленное для баронского росчерка, зияло пустое. Вся бумага теперь казалась устроенной так, чтобы напоминать ей, что одной воли оказалось недостаточно. Барон взял перо, окунул его в чернила и несколько секунд держал над строкой, не касаясь бумаги. Татьяна уже знала этот приём: последняя задержка перед милостью, маленькое барское «может быть», в котором просителю полагалось окончательно почувствовать чужую власть. Под перчаткой ещё липла влага от стакана. Хотелось снять её, вытереть пальцы, стереть этот след воды и чужого удовольствия, но она только прижала локоть к боку и посмотрела на календарь, где сентябрьские числа лежали уже почти занятые дорогой. — Ну что же, — сказал барон наконец и опустил перо к бумаге, но подпись не поставил. — Езжайте с моего разрешения. Считайте это жестом великодушия.       Татьяна хорошо видела его руку: перо ещё стояло у строки, чернила темнели на острие тяжёлой каплей, готовой сорваться и испортить бумагу. Он улыбнулся уже почти лениво, отложил перо, не подписав, и накрыл бланк ладонью. — Но сегодня вечером Вы выполните первое дело из той цепочки поручений, о которой мы договорились, — произнёс он негромко. — До отъезда.       Татьяна смотрела на его ладонь поверх бланка. Подпись Дашкевича была видна у самого нижнего края, уже бесполезная без второй. Она медленно убрала пальцы с края стола, чтобы не оставить на дереве след от ногтей, и только потом подняла глаза на барона. — Сегодня? — Сегодня, — подтвердил барон и наконец вывел подпись полностью: широко, красиво, с почти издевательским нажимом в последней линии. — Адрес и время получите перед выходом из здания. Вернётесь тихо. Если справитесь — заберёте после задания у меня прошение и поедете в свою Андреевку.       Он посыпал подпись песком, подождал, стряхнул лишнее и убрал бланк в ящик своего стола. — Благодарю Вас, — сказала она. — От всей глубины той части моей души, которую Вы сегодня не успели растоптать.       Барон откинулся в кресле. — Не преувеличивайте, Татьяна Алексеевна. Я действовал бережно. — Разумеется, — ответила она, прижимая папку к боку. — Именно поэтому Ваша мебель цела.       Она поклонилась ровно настолько, чтобы вежливость не стала покорностью, и повернулась к двери. Ручка под ладонью отозвалась холодом. Татьяна сжала её чуть крепче, чем требовалось, но створку открыла тихо и вышла в коридор без хлопка, оставив за спиной кабинет. Внизу, у лестницы, её должны были ждать подробности первого дела — адрес, время, чужая тайна в запечатанном конверте. Дальше начинался вечер, который нужно было пережить прежде, чем сентябрьская дорога всё-таки увезёт её к Андреевке.       Ночь в Ораниенбауме стояла мокрая, с низким небом без луны. Дом под ней казался забытым в саду большим белым предметом, который только днём ещё умел притворяться усадьбой. По крыше ползла чёрная фигура с короткими срывами, с задержками у каждого выступа, с ладонями, которые оставляли на влажной жести тёмные мазки. Татьяна добралась до карниза под своим окном боком, прижавшись плечом к холодной стене. Под каблуком у неё съехала черепица, глухо стукнула ниже, в водосточный желоб, и она застыла, распластавшись по камню. Щека ощутила известковую шершавость кладки. Внизу, за закрытыми ставнями людской, никто не шевельнулся. Дом спал. Дождь перебирал листья, стучал в железо и размывал тёмные следы на крыше.       Окно она оставила приоткрытым ещё утром, перед отъездом: ровно настолько, чтобы снаружи можно было подцепить раму двумя пальцами и втянуться внутрь. Татьяна просунула окровавленные пальцы под раму, потянула, но дерево разбухло от сырости и пошло туго. Она дёрнула сильнее, плечо ударилось о косяк, ноготь болезненно сорвался о край, и только после второго рывка створка распахнулась внутрь с тихим, жалобным скрипом.       Сначала в комнату вошла одна рука — мокрая, тёмная до локтя, потом плечо, и только после этого сама Татьяна — тяжело, почти падая. Каблук зацепился за раму, ткань юбки дёрнулась, что-то в кармане ударило о подоконник. Она успела ухватиться за портьеру, но пальцы не удержали бархат, и тело с глухим стуком сползло на пол. Несколько секунд она лежала на боку, прижавшись щекой к ковру. Из волос на висок стекала вода или кровь, она не стала проверять. В комнате было темно, только через приоткрытое окно протискивался серый ночной свет.       Первым делом она поползла обратно к окну. Колени не сразу приняли вес, ступня соскользнула по ковру, и она добиралась до подоконника на четвереньках, цепляясь за всё, что попадалось под руку. Створка хлопала от ветра тихо, но каждый этот звук бил по комнате, как выстрел. Татьяна поднялась, держась за раму, дёрнула окно вниз, и мокрое дерево ударило по ладони. Щеколда не попадала в паз. На третью попытку она зажала её обеими руками, вдавила до хруста в ногте, и только тогда металл сел на место. Пальцы скользили по латунной ручке, оставляя на ней тёмный след, а из груди уже поднимался тот мелкий, дурной звук, который нельзя было выпускать. — Тихо, — сказала она себе одними губами, без голоса.       Татьяна тут же зажала рот ладонью.       Дом молчал. Где-то далеко, внизу, за стеной и двумя коридорами, скрипнула половица. Может быть, это дерево остывало после сырого дня, может быть, кто-то из прислуги повернулся на узкой кровати. Татьяна застыла у окна, согнувшись, с ладонью у рта. Слёзы пошли сразу, горячо, быстро. Они текли по грязным щекам, попадали на губы, смешивались с металлическим привкусом крови, забивали нос. Она вдавила костяшки в зубы и глотала воздух через пальцы — коротко и судорожно, так что плечи дёргались под мокрым платьем. Тело трясло мелкой, унизительной дрожью, от которой звенели шпильки в волосах и стучал крючок на вороте.       Она отступила от окна и попыталась снять шпильки. Те не выходили: волосы слиплись жёсткими мокрыми прядями, что-то густое засохло у корней, склеив локоны в тяжёлые комки. Татьяна дёрнула одну шпильку сильнее, и вместе с ней потянулась прядь. У виска что-то мягко мазнуло по пальцам. Она замерла. На подушечках пальцев осталось сероватое вещество с тонкими розовыми прожилками, размятое между металлом заколки и волосами. Оно липло к коже густо, как тёплый жир на холодных пальцах после разделки туши. От этого прикосновения внутри всё оборвалось вниз, к желудку. Татьяна резко вытерла руку о юбку, но серое только размазалось по ткани бледной мутной полосой.       Её скрутило так резко, что пришлось схватиться за край умывальника. Плечи заходили мелкой дрожью. Рот сам открылся для вдоха, но вместо воздуха внутрь полез тот сладковато-гнилой запах мяса, крови и вскрытой головы, уже въевшийся в неё глубже ткани.       Она снова потянула шпильку, почти с яростью, лишь бы выдрать это из волос, но пальцы дрожали слишком сильно. Заколка выскочила неожиданно, царапнув висок, и мокрая прядь ударила по щеке холодным липким концом. Татьяна согнулась, зажимая рот ладонью, потому что в горле уже поднимался звук — животный, рвущийся скулёж, слишком громкий для спящего дома. Шпилька упала на пол и отлетела к кровати, оставляя на ковре тёмную полосу. Она наклонилась поднять её, но рука не дошла: пальцы промахнулись, схватили пустой воздух, и это ничтожное движение вдруг добило. Лицо смялось. Она отвернулась к стене, прижала к губам край рукава и затряслась уже всем корпусом, всё ещё беззвучно, только с рвущимся дыханием.       Умывальник стоял в углу — белый, чистый, с фарфоровым тазом и кувшином, накрытым вышитой салфеткой. Вечером Дуняша поставила рядом свежее полотенце, аккуратно сложенное втрое. На стуле висела ночная сорочка, пахнущая мылом и фиалкой. Татьяна добралась до умывальника, взяла кувшин, но пальцы не сомкнулись как надо: фарфор соскользнул, стукнулся о край таза, вода выплеснулась на пол и на её юбку. Она перехватила кувшин в последний миг, поставила обратно слишком громко и снова замерла, слушая дверь. Никто не шёл. Нельзя было, чтобы пришли. Нельзя было, чтобы Дуняша увидела её такой — взрослую барышню, госпожу, стоящую в собственной спальне с чужими мозгами в волосах и с рукавом, который пах тёплой мертвечиной.       Она всё-таки налила воду. Тонкая струя ударила в таз, и этот звук оказался невыносимо громким. Татьяна сразу оборвала движение, но на дне уже плескалось немного воды. Она опустила туда одну руку. Вода в первую секунду была холодной и чистой, потом от пальцев пошёл красный дымок, расползся по фарфору розовыми нитями, и её снова передёрнуло. Она выдернула руку так резко, что капли полетели на зеркало. На стекле проступили мелкие красные точки. Одна сползла вниз, оставив тонкую дорожку. Татьяна смотрела на неё, пока собственное отражение не стало распадаться на куски: мокрые волосы, белки глаз, рот, прижатый к кулаку, размазанная кровь у подбородка. Она сорвала с крючка полотенце и начала тереть руки сухой тканью быстро, грубо, до жжения, хотя грязь только размазывалась, уходила в вышивку, превращала белое полотно в ржавую тряпку. — Тихо, тихо, тихо, — повторила она уже слышно, но так хрипло, что слово тонуло в полотенце у рта.       Слёзы не прекращались. Они текли сами, без её разрешения. Она пыталась вытереть лицо, но на щеках оставались новые полосы. Пыталась вдохнуть ровнее, но грудь вздрагивала, и каждый вдох грозил сорваться в звук. Она прикусила край полотенца, зажала его зубами, обеими руками потянулась к крючкам на платье, но пальцы не слушались. Один крючок не поддавался, второй зацепился за мокрую ткань, третий она вырвала вместе с ниткой. Платье тянуло вниз, липло к коже, пахло кровью, подвалом, чем-то кислым, как труп. Она снова потянула застёжку, и ткань треснула у шва. Этот звук заставил её согнуться пополам.       На лестнице за дверью что-то скрипнуло. Татьяна мгновенно опустилась на пол между кроватью и умывальником, прижалась спиной к тумбе, зажала полотенце у рта обеими руками. Колени сами подтянулись к груди, юбка намокла в разлитой воде, кровь с подола отпечаталась на светлом ковре. Она сидела так, не мигая, пока шаги — если это вообще были шаги — не исчезли. Дыхание шло через ткань, мокрую от слёз и крови. Зубы стучали о полотенце, и она сжала челюсть сильнее, чтобы не было слышно. В темноте у двери лежала полоска света из коридора. Никто не вошёл, но она всё равно не поднялась.       Кровать стояла рядом, высокая, с чистым покрывалом. На столике лежала книга, раскрытая закладкой вниз. На спинке кресла висела шаль, которую она утром бросила небрежно. Татьяна протянула руку к шали, промахнулась, потом всё-таки стащила её к себе. Шаль упала на плечи, но тепла не дала. От неё пахло домом, сухой шерстью, её собственными духами, и под этим всё равно пробивалось другое — густое, тёплое, уже начинающее портиться. Запах открытого тела, в котором мясо перестало быть человеком и стало тем, чем оно всегда было под кожей: влажной красной массой, жилами, жиром, сладковатой слизью под тонкой плёнкой тепла. Татьяна поднесла рукав к лицу и сразу почувствовала это снова — железо, мозговое вещество, что-то кислое. Её передёрнуло так резко, что зубы стукнули о костяшки пальцев.       В носу стоял этот запах разделанного тела — вскрытой человеческой плоти, когда под руками уже набор скользких внутренних частей, тёплых и страшно хрупких. Её снова затрясло. Рыдания так и не выходили наружу. Они бились внутри, под рёбрами, короткими болезненными толчками, и от каждого такого толчка в памяти вспыхивало что-то телесное, обрывочное: мягкий хруст, влажное тепло на пальцах, тяжесть чужой головы, которая вдруг оказалась просто весом мяса и костей. Татьяна зажала рот ладонью сильнее, почти вдавливая губы в зубы, потому что ещё немного — и её вывернуло бы прямо на ковёр. Она сидела, согнувшись, дрожа всем телом, и никак не могла перестать ощущать себя существом, которое тоже состоит из этого же самого: из крови, жира, мозга, кишок под тонкой человеческой кожей.       Она убивала раньше и знала это о себе без истерик и красивого самообмана. Служба давно приучила её к тому, что человеческое тело хрупкое. После таких дел она возвращалась, мыла руки, переодевалась, писала рапорт и могла утром спокойно спорить о пустяках за завтраком. Сейчас тело отказывалось возвращаться обратно, будто внутри что-то наконец натянулось до предела и не выдержало. Она дёргалась от каждого скрипа в доме, по нескольку раз проверяла щеколду окна, не могла заставить себя снять платье до конца. Запах не уходил. Ей казалось, что он уже под кожей. Хуже было собственное тело, которое теперь знало: существует жестокость, от которой даже она не смогла защититься внутри себя.       Татьяна сидела на полу долго, пока вода в тазу не успокоилась окончательно. На фарфоре остались розовые разводы, в зеркале — несколько красных точек, на латунной щеколде окна темнел след её пальцев. Татьяна держала полотенце у рта, прижимая, и смотрела на тонкую струйку воды, которая с края умывальника медленно стекала по ножке вниз, к ковру.